Колется

Грудная клетка Коли крепкая, упругая. Олежа может продавливать ее лбом, топить в ней горечь выплюнутых слов, протирать щекой до дыр — в горле никогда не встанет ком, в животе не закупорится рой неугомонных эмоций. Олежа может опереться на неё затылком, рассыпать смольные кудри по тёплой коже. И не почувствовать себя последним кретином, даже когда пальцы крепко фиксируются вокруг чужой руки, знакомой-незнакомой. Вглубь черепной коробки проникнет прохладный воздух, вечерний и летний, сдувая всякую попавшуюся на пути пылинку. Слишком уж их много, чтобы случайно забредший воздух смог смести все за пару мгновений. Слишком уж Олежа хочет избавиться от всех пылинок, чтобы выползти из-под проводов «аппарата жизнеобеспечения». Не давят городские сирены, на пару с мыслями не завывает ветер. В комнате тошнотворно тихо, вот только к горлу непереваренная пища не подступает. Не ощущается, прямо как неприлично мягкий матрас под боком. У Антона матрас обычный, упругий, в общаге — непростительно твёрдый. Олеже не хочется думать о всяких общагах и уж тем более о всяких Антонах. Не тогда, когда провода наощупь слишком приятны, а в комнате тихо, словно в молчаливом скошенном поле. Хочется перебирать пожелтевшие исписанные листы и топить себя в надушенных рубашках, чтобы нос щекотали рюши. Хочется стучать лакированными туфлями по пыльному паркету, а затем лететь, казалось бы, в чужую квартиру. Чужой квартирой пропахла выцветшая джинсовка и брюки, а руки уже давно выучили расположение переключателя. Олежа лениво вытягивает руку, заваливает вправо, как бы в доказательство. Ладонь, правда, тут же прилипает к груди, не успев очертить воображаемый переключатель. Напротив — окно, сверху — освобождённый карниз. Звёзды привычно рассыпались по небосводу, разбежались на свои законные места и раскинули остроконечные лучи. Олежа укололся, глаза не прикрыл. Не забыл программу, исколотыми руками скользнул по собственной футболке. Звезды кололи не только сегодня. Звезды кололи полгода назад, кололи в прошлом месяце, кололи вчера утром возле кофейни, терзая зубами мягкое и сладкое. Звездная пыль, видимо, частенько кружила рядом с Олежей, забиваясь в нос и впиваясь крошками в слизистую. Загрубела бы она так же, как и руки — цены бы ей не было. Ощущение, будто бы за нижнее веко высыпали мешок песка. В голове насмешливой кометой пронеслось «Не звездного ли часом?». Кратеры-ямочки могли бы появиться над уголками плотно сжатых губ, веки могли бы заботливо накрыть пересохшие глаза. Комета явно имела противоположное направление и не согрела задеревенелые мышцы. Звезды продолжили подчинять собственной воле. Это привычно, предсказуемо, следовательно, стабильно. Стабильность – некая гарантия, положительная или отрицательная. По бокам — кромешный и бескрайний коридор, впереди — ослепляющее пятно. Пятно вспыхивает желтым, фиолетовым, голубым, мажется и пенится. Колется, пиками выцарапывает на сетчатке высокую букву русского алфавита. Буква подозрительно схожа с «Л», отличается лишь тем, что имеет над ней преимущество. Терпимо настолько же, насколько и невыносимо. Колина ладонь ни меньше, ни больше. Собирает белые пальцы, прикрывает своими. Тогда веки падают, а ресницы касаются кожи. Касаются не раз, не два и уж тем более не три. Шепчет на ухо далеко не заклинания, не привороты, но Олежа скользит по постельному белью бедром и поворачивается спиной к окну. Знакомые руки принимают, вбирают и прокладываются по спине, принимают звездные уколы на себя. Олежа сползает, лениво перебирает руками, впирается в теплое тело. И снова в грудь, упругую и крепкую.