Прикосновения

Когда Бен вышел из комнаты, она пробормотала: — … когда-нибудь он мне надоест, и я дам ему понять, что я не одна из его цыпочек из видеоигр, — а затем изобразила удушение, чтобы покончить со всем этим. Гордон усмехнулся: — За исключением той части, где ты отправляешь его в нокаут с одного удара? Она засмеялась: — Точно. Она открыла бутылочку с перекисью и начала перевязывать рану. Гордон поморщился, когда жгучая жидкость запузырилась на коже. Аликс слегка подула на рану. Заметив реакцию Гордона, она ехидно улыбнулась: — Слабак. Гордон тихо рассмеялся и ответил: — Спасибо, что отбивалась ради меня. — Поверь мне, — сказала Аликс, — я не против поставить Бена на место. Иногда хочется взять эту его старую игрушку и спрятать в гнезде хедкрабов. Рука еще болит? Гордон кивнул. — Я потру кожу вокруг, — сказала Аликс, — чтобы отвести кровь, когда закончу, это должно помочь. Теперь не шевелись. Они болтали о проведённой миссии, пока она мазала его различными химикатами, а затем достала бинты и начала перевязку. Аликс гордилась тем, как хорошо умеет бинтовать — а заниматься этим приходилось часто — однако Гордона это скорее печалило, чем радовало. Слава Богу, в мире, откуда он пришел, этим умением обладали не так уж много людей ее возраста. Но здесь и сейчас это был жизненно важный навык, и преуспеть в нем было достижением. Гордон усмехнулся, подумав об этом слове «достижение». В старших классах он просидел экранизацию «Гордости и предубеждения», пытаясь убедить одну из девочек, смотревших фильм, что ему он нравится — на самом деле, это была самая скучная, безвкусная вещь, которую он когда-либо смотрел, и он многого не понимал — и в памяти всплыл диалог: говорили о женщинах, достигших совершенства в чем-либо. Любовный интерес в фильме говорил, что этим словом слишком злоупотребляли и что он знал, может быть, четырех женщин, которые его заслуживали. Так называемые достижения, о которых они рассказывали, были такими вещами, как пение и вязание подушек крючком. Гордон украдкой взглянул на Аликс, перевязывающую его рану, и усмехнулся про себя. Аликс не была бы застигнута врасплох за вышиванием, но она прекрасно разбиралась в компьютерах и умело обращалась со снайперской винтовкой… и дробовиком… и пистолетом. И, конечно же, перевязкой ран. Она попадала точно в цель, даже если та двигалась; отбивалась от зомби голыми руками; ремонтировала машины… И была чуткой и сердечной, и никогда не пасовала ни перед какой трудностью. Ее чувство юмора было милым и— Осторожнее, Гордон, она же рядом, предупредил голос в голове. Это… опасные мысли. Аликс нравилась ему как друг, он восхищался ею до чёртиков… но лучше не заводить всё это так далеко. Нужно сосредоточиться на работе. Нельзя отвлекаться или менять приоритеты. Гордон поник. Ему бы хотелось… что именно делать? Он даже не думал о том, чтобы встречаться с ней прямо сейчас… нет, об этом не могло быть и речи. Аликс заслуживала другого — того, с кем она могла бы идти рука об руку по коридорам «Белой Рощи», с кем могла бы общаться посредством КПК или говорить «мой парень», чтобы люди точно знали, кого она имела в виду, кого-то… кто мог проявить взаимность, черт возьми. Он не мог дать ей все это. Пока продолжалась война, и G-Man имел над ним власть, Гордон себе не хозяин. Каждый из них мог умереть в любую секунду; Гордон видел слишком много бессмысленных смертей со времен «Черной Мезы», чтобы осознать хрупкость жизни. Только что вы были здесь, разговаривали со своими друзьями, занимались бумажной работой, втихаря смотрели футбольный матч по телевизору в учительской… и вдруг… … и вдруг соседний с вашим отдел спровоцировал резонансный каскад, и здание разлетелось на куски вместе с вами. Возможно, вас никак не предупредили о том, что ваша жизнь вот-вот закончится. Ваша семья и друзья, возможно, никогда не получат точной истории того, как вы умерли, и это, в сочетании с шоком от внезапной потери, ошеломит их. И еще хуже было с G-Man'ом, так называемым «работодателем» Гордона. Учёный сомневался: чувствует ли что-нибудь этот человек? Если он, конечно, человек. Мрачный бюрократ не проявлял ни капли сострадания, безжалостно разрушая чужие судьбы. Гордон может быть вырван из этого времени и места в любой момент, и очнуться от стазиса, чтобы обнаружить себя через двести лет в будущем, без Аликс. Да, G-man «нанял» и Аликс, однако наивно полагать, что они с Гордоном будут работать в паре на следующем «задании»; Джи-Мэн не был учителем третьего класса, который поручал людям работать со своими друзьями, и Гордон подозревал, что жуткий представитель какой-то неизвестной силы счел бы их разделение забавным. И на самом деле Гордон хотел чего угодно, только не того, чтобы Аликс угодила в руки G-Man'а. Он не знал, как принималось решение насчёт девушки. Из слов G-man’а во время их последней встречи Фримен уяснил, что Аликс — некий запасной вариант, к которому рано или поздно прибегнут. И, пока Гордон здесь, нужно сделать всё, чтобы она не попала под полное влияние этого холодного, бессердечного… индивидуума. Ясно как божий день, что они не могут быть вместе. Значит, Гордону необходимо подавить мимолётные эмоции, из-за которых его логика и сдержанность распались бы. Вдруг Фримен поймал себя на мысли, что Аликс давно молчит. И посмотрел на неё. Он замер. Аликс пристально разглядывала его руку, нежно проводя пальцами вверх и вниз по предплечью. Он неожиданно осознал, что она восхищается его мускулатурой. Поразительно. Женщины не находили его привлекательным. Он был ботаником. Неуклюжим, вечно голодным ботаником… до того момента, пока не начал поддерживать физическую форму согласно контракту с «Черной Мезой». Недавно, осматривая рану на груди, Гордон удивился, какой рельефной стала его мускулатура с тех пор, как он появился в Сити-17. Разумеется, он не занимался тренировками. Но постоянное движение, выживание и перестрелки значительно укрепили тело. Должен ли тогда Фримен объяснить свои трансформации Аликс? Но как только он подумал об этом, она отстранилась от него, словно его рука накалилась. Изумлённая, пытаясь что-то объяснить, она быстро отвела взгляд и провела рукой по волосам, запинаясь, силясь что-то сказать, чтобы оправдать очевидный смысл этого жеста. Гордону стало стыдно за то, что он смутил ее, и он тоже хотел что-то сказать, но мысли охватило тепло прикосновения. Как он мог этого не заметить? Это было… было хорошо, на самом деле. За последнее время для Гордона столь привычными стали синяки и удары, а проявление заботы исчерпывалось оказанием медицинской помощи, что он совсем забыл, каким чудесным бывает такое приятное прикосновение — и нежный жест Аликс пробудил какой-то инстинкт, которому он пока не мог дать названия. Он приказал себе сопротивляться — разве минуту назад он не представил ряд причин, по которым он не мог чувствовать к ней больше, чем испытывал? — но этот инстинкт был сильнее, и, глядя на ее пылающее лицо, он хотел сделать все, чтобы ей стало лучше. Поэтому он сказал, запинаясь, и так отчетливо, как только мог: — Ты… ты могла бы… продолжить делать это… если хочешь. Затем он судорожно сглотнул и отвел от нее глаза. Теперь решать ей. А если она скажет «нет»? Теперь он поставил себя под удар, и что, если он выглядел как идиот? Он почувствовал жар, достаточно сильный, чтобы сварить яйцо, и попытался придумать, что еще сказать— — и затем ее рука снова оказалась на его руке, давление кончиков ее пальцев было таким нежным, что он невольно испустил небольшой вздох облегчения. Он закрыл глаза на выдохе, открыл их… и снова закрыл. Он почему-то не мог смотреть ей в лицо. Но он чувствовал ее пальцы на своей руке и понял, что все мышцы конечности медленно разжимаются. Ее пальцы — теперь уже обеих рук — путешествовали вверх и вниз по предплечью, аккуратно ощупывая бицепс. Я должен что-то сказать, подумал он… Но что? «Это приятно?» Ну это идиотизм. Вместо этого он обнаружил, что снова вздыхает. Это действительно было приятно, правда. Это было очень приятно. Сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз чувствовал прикосновение женских рук? Он подумал об этом… Ну технически, прошло по меньшей мере двадцать лет с тех пор, как в его жизни вообще что-то происходило, учитывая пребывание в стазисе, но даже без учета этого… Слишком долго, решил он, в любом случае. У Гордона было мало опыта в… физическом общении с женщинами. До этого он встречался с двумя девушками, но оба раза не вылились во что-то серьёзное. Гордон старался не замыкаться на этом; женщины не интересовались им, по крайней мере, не на поверхностном уровне «я-хочу-переспать-с-этим-парнем», и на самом деле, академическая карьера всегда выходила на первый план в его жизни вплоть до «Чёрной Мезы». Научная деятельность целиком затягивала Фримена. Он только начал налаживать жизнь вне работы или учебы, когда произошло это Событие. У него никогда не было по-настоящему значимых отношений с женщиной, и он всерьез не думал о том, чтобы хотеть этого. Хотя, Аликс… с ней было совсем по-другому. Он хотел проводить с ней как можно больше времени и не мог представить, что ему это надоест. Он хотел что-то значить для нее, что-то важное. Он хотел быть кем-то, занимающим особое место в ее жизни, чтобы через много лет, если он умрет или будет переведен куда-то еще G-Man'ом, она всегда будет помнить его и думать о нем с любовью. Но он знал: такого не будет. Аликс не сможет думать о Гордоне без привкуса горечи. Он не хотел, чтобы ее мысли о нем были омрачены этим или чем-то еще, на самом деле. Если бы он мог, он был бы таким, каким она хотела его видеть. Ни одна женщина никогда не заставляла его… так сильно хотеть быть мужчиной. Но он знал, что может предложить ей лишь ограниченное количество того, что хотел ей дать. И это было не для нее… или для него, с кривой усмешкой подумал он, будучи абсолютно честным с самим собой. Он хотел в полной мере ощутить себя близким ей человеком — ключевое слово: «близким» — и сомневался, что сможет сдерживаться настолько, насколько это будет разумно. Все, во что бы он ни ввязался с ней, было бы серьезным обязательством, и хотя на самом деле он очень хотел это сделать, он знал, что ничем хорошим это не закончится и они просто ранят друг друга, так ничего не достигнув. И поэтому он сдерживался. И это убивало его. Она имела полное право не позволять ему так себя вести, как бы он ни старался этого не делать; каким-то образом он посылал ей маленькие сигналы, которые побуждали ее продолжать в том же духе. И хотя ему это нравилось, нравилось получать внимание от такой женщины, как Аликс, которая могла заполучить любого мужчину, какого только захочет… в этом-то все и дело. Она зря тратила время, в то время как каждый мужчина хотел бы быть с ней так же сильно, как и он, и некоторые из них могли бы даже сделать ее счастливой. При этой мысли он почувствовал что-то вроде болезненного удара в грудь. Она могла выбирать мужчин по своему усмотрению (и, судя по тому, что он видел, женщин тоже, хотя ее это явно не волновало), и единственный, которого она хотела, не мог ответить ей взаимностью, как бы сильно он этого ни хотел. Для него это была возможность всей жизни, и он больше всего на свете хотел воспользоваться ею… А вместо этого из-за него девушка впадала в замешательство и разочарование. Он молил Бога, чтобы она не обижалась на него за это, и хотел бы объяснить ей, почему… но это потребовало бы раскрытия его «работодателя». Не за чем было усложнять и без того непростую ситуацию. И хоть G-Man никогда не говорил напрямую, Гордон был уверен: лучше оставить факт существования «работодателя» в тайне. Он не знал, что может произойти, если он попытается рассказать об этом Аликс — вероятно, Гордона убьют, у него было подозрение, — и еще одна сложность заключалась в том, что он боялся, что раскрытие его союза с G-Man'ом заставит жутковатого руководителя раскрыть Аликс ее обязательства перед ним. Оставляя ее в неведении, возможно, откладывая тот день, когда ей придется жить так же, как Гордон, всегда под деспотичной пятой G-Man'а, и если бы он мог что-нибудь сделать, чтобы защитить ее от этого, ей-Богу, он бы сделал это в мгновение ока. Даже если это означало отказать им обоим в том, чего они так сильно хотели, что это не давало ему спать по ночам с мыслями ни о чем, кроме улыбки на её лице. Это было все, что ему потребовалось. Одна мысль об этой улыбке и о том, как она коснется ее янтарных глаз — этих прекрасных, великолепных янтарных глаз — и мысль о том, что она улыбалась ему… этого было достаточно, чтобы вызвать сильную боль в груди, которая превосходила физическую, и все же это было то, с чем он не хотел расставаться ни за что на свете. В такие моменты, лежа в темноте посреди ночи, когда все в голове, казалось, усиливалось в десять раз, он думал, что был бы не против остаться с ней на всю жизнь. Если бы это были только он и она, и он мог бы знать, что ни у кого другого не было бы шанса на неё, и она бы все равно этого не захотела… Люди его возраста были женаты, он знал. Он ходил на свадьбы друзей, когда все еще работал над магистерской диссертацией, идея о том, что такие молодые люди, как он, захотят замкнуться на одном человеке на всю оставшуюся жизнь, казалась ему странной в то время… но опять же, у него никогда не было таких серьезных отношений, даже похожих на это. Теперь у него было представление о том, каково это, и хотя он знал, что этот день для него далек — даже в идеальном мире, где он не был привязан к какому-то психопату с портфелем, и весь мир не думал, что он Иисус из Назарета с кандидатской степенью — в предрассветные часы, когда разум работал иначе, чем днем, он понимал это чувство. Утром он чувствовал бы себя глупо, и его первый взгляд на Аликс за день оставил бы его огорченным и благодарным за то, что ей не нужно было знать, как работает его ум. Затем он снова воздвигал свое сопротивление, осторожную стену, которую должен был поддерживать против чувств к ней, и, за исключением нескольких моментов каждый день — моментов, которые всё чаще повторялись, нужно признать, — он был в состоянии поддерживать стены, если он прикладывал нечеловеческие усилия. Конечно, ночью стены рушились, и он снова проходил этот цикл. Он печально вздохнул. Она так нежно гладила его по руке, что тактильные ощущения были подобны воде для пересохшего горла. Теперь его стены рухнули, он знал… Но его разум, который обычно отвечал за сдержанность и ответственность, сейчас не беспокоился, такова была его потребность в ее контакте. Гордон даже не боялся, что ослабил защиту, не беспокоился за то, что Аликс может догадаться об этом… он был слишком измучен тем, что притворялся и запрещал себе, и приветствовал ее, приветствовал то, что она, казалось, хотела каким-то образом позаботиться о нем. Он нуждался в ней, он знал; он позволял ей делать это в некоторых мелочах, для его же блага, потому что знал, что сам в таком не силен и что, если это не будет сделано, он не принесет пользы Сопротивлению. Но теперь он позволил ей сделать это, потому что, откровенно говоря, она была ему нужна. И он знал, что не просто запрещал себе. Он также отказывал ей в том, чего она хотела, и это причиняло ему боль. Он видел ее разочарование, когда снова поднял свои стены после того, как они рухнули, и хотя по привычке он извинялся перед ней или обращался за чем-то, это противоречило тому, что ему нужно было сделать. Тогда он ненавидел себя и впадал в депрессию, пока что-то не выводило его из неё, стараясь не показывать это Аликс. Потому что ей не нужно было иметь дело и с этим от него. Вот тогда-то и помогали эмоциональные стены. За исключением тех случаев, когда они были слабыми, и тогда им обоим приходилось страдать из-за того, что он отказывал ей. Так, как сейчас. Что ж, подумал он, по крайней мере, он мог бы дать ей этот единственный момент. Он надеялся, что это что-то значит для нее, что-то хорошее, потому что это было все, что он мог позволить себе. Он знал, что, когда они покинут эту комнату, ему снова придется притворяться — и что на сей раз для этого потребуется колоссальное усилие, — и они оба сделают вид, что ничего не произошло. Какое-то время после этого ему придется быть еще осторожнее. Лучше наслаждаться этим, пока он может. Теперь Аликс ласкала его обеими руками, как будто была очарована этой неинтересной частью его тела. Он подумал о том, чтобы открыть глаза, чтобы оценить ее мысли… но потом передумал. Что означает «Ты трус», не так ли? — он упрекнул себя. И все же он не мог заставить себя пойти на такой шаг. Его поразило, насколько сильно он ей доверял, когда он почувствовал, что мышцы продолжают расслабляться. С каждой секундой он чувствовал все сильнее и сильнее воздействие, исходящее от его разума и отражающееся на его теле, и на мгновение он попытался просто не думать и просто быть, и ничто не занимало его мысли, кроме прикосновения к руке. Это было приятно — его разум был свободен от всего, кроме физического контакта — и он медленно плыл в нем, позволяя разуму течь без слов. Постепенно он начал осознавать… что-то… он не был уверен, что именно… словно плотину, едва удерживающую огромную массу воды и готовую прорваться внутри него. Он догадывался, что это было, но знал, что, несмотря ни на что, если оно сломается… … он не мог допустить этого. Особенно в присутствии Аликс. Каким-то образом он знал это, не будучи уверенным, что это было за давление. Он сосредоточился на своем дыхании, сохраняя его ровным и ритмичным, обдуманным и таким, за что он мог ухватиться, чтобы удержаться на якоре. Затем он почувствовал, как Аликс коснулась внутреннего сгиба его руки. Странно, как такое невинное прикосновение могло привести его в такой экстаз, как будто физические ощущения, которые он мог бы испытать во время сексуального контакта, были переведены в чистые эмоции. Когда Аликс провела рукой по предплечью, он подавил дрожь. Почему ему вдруг показалось, что он обнажён перед ней? Такая идея привела бы его в замешательство, но с Аликс он чувствовал себя в безопасности. Какая-то часть его мыслей, которая терялась в потоке разума, осознавала, что он полностью в ее власти, она держала его на ладони — в буквальном смысле — и это было далеко не неудобно, он наслаждался этим. Ее лицо и имя заполнили сознание, и он запрокинул голову, купаясь в них, купаясь в странном, бессловесном мире грубых, нефильтрованных эмоций, в котором пребывал рассудок, как будто это был солнечный свет на пляже. Он сглотнул, успокаивая себя, осознавая, что делает. Она проводила пальцем по волосяным фолликулам на его руке, и это особое, конкретное чувство вернуло его из незнакомой реальности, в котором он плавал, в физический, осязаемый мир, где вещи можно было выразить в терминах повседневной лексики. Он снова осознал себя и физическое присутствие Аликс, в отличие от ее отраженной формы, которую он только что держал в голове. Она щупала его пульс, как будто наслаждаясь уверенностью в том, что он был совершенно и в высшей степени живым, и он позволил ей наблюдать за его жизненной силой, желая, чтобы она знала, что в этот момент она вращается вокруг нее. Теперь она провела кончиками пальцев по запястью, внутренней его стороне, где оно было чувствительным и жизненно важным. Он отреагировал машинально, позволив своей руке медленно-медленно раскрыться под прикосновением, и знал, что это был способ его тела сказать ей, что он ей доверяет. Теперь его защита полностью исчезла, не осталось и намека на его стены. Одна из тех частей мозга, которая обычно была доминирующей, но теперь была загнана в угол, тоненьким голосом сообщила ему об этом факте и о том, что он каким-то образом пострадает из-за этого позже… но тихий голос был таким крошечным и бессмысленным для той его части, которая была главной прямо сейчас, что это было мгновенно забыто. Он понял, что его дыхание было ограничено, каждый вдох был небольшим дополнением к воздуху, накапливаемому в его легких, или сокращением его использованной части. Та его сторона, которая обычно следила за его поведением, в данный момент не была заинтересована, потому что задавалась вопросом, может быть, ему следует открыть глаза, или сказать ей что-нибудь… или поцеловать ее… Но теперь она по миллиметру втискивала свои пальцы в его ладонь. Само по себе прикосновение было достаточно чудесным, но он знал, что у нее на уме, и когда кончики ее пальцев дрогнули в центре его ладони, он придвинул свои пальцы ближе к ним. Его разум сейчас не думал о G-Man'е, межгалактических войнах и ужасающей работе, которую ему предстояло выполнить; он вернулся к тому времени, когда ему было тринадцать лет, и пытался набраться смелости, чтобы взять девушку за руку, собираясь с силами, как будто это был подвиг Геракла… он чувствовал, как его сердце колотится в груди, а кровь пульсирует в венах… его пальцы уже наполовину сомкнулись на ее пальцах, которые дрожали от предвкушения и ее собственных нервов… Он услышал шаги, и Аликс отдернула руку. Его глаза резко открылись, адреналин внезапно пронзил его, и он задался вопросом, не нападает ли на них Альянс… … А он был в смотровой у врача, рукав его костюма был снят, и Аликс возилась с шумными обертками. Ого. Ого. Там был целый мир. Мир вообще, и это был не только он, плавающий в своей собственной непонятной стране подсознания, и он состоял не только из него и нее, связанных какой-то магической связью, и он не ограничивался этим… кабинетом врача. Почему он снова оказался в кабинете врача? О. Верно. Реальности потребовалось несколько мгновений, чтобы он снова овладел собой, и к тому времени, когда это произошло, в комнату вошли; его симпатическая нервная система была рада видеть, что шум был не от того, что кто-то пытался убить их, как она первоначально полагала, а от Майка и Соэрена, двоих из медицинского персонала, и они что-то говорили Аликс… Она начала говорить, и его внимание вернулось к окружающему. — … Гордона ранили, но так — ничего серьёзного. Родни и Бен хотели, чтобы я его перевязала, так как это была всего лишь простая работа, и в данный момент они не могли никого выделить, — сказала Аликс и смело повернулась, чтобы улыбнуться мужчинам. Гордон был впечатлен тем, как быстро она смогла сделать невинное лицо, и поспешно попытался убедиться, что его мысли были там, где нужно. «Да, все готово», — сказал они ему и вернулись к человеку по имени Майк, который болтал с Аликс. Однако Гордон понял, что они здесь не для того, чтобы разговаривать, и из-за его неразговорчивости они говорили только с Аликс. Он воспользовался моментом, чтобы перевести дыхание, собравшись с духом, потому что знал, что через мгновение снова останется в комнате наедине с Аликс. Горечь поднялась в нем, когда он понял… что конкретно? Он был зол на себя, но за что? Что ж, это было иррационально. Так много причин, ответил он себе, и, как ни странно, они противоречили друг другу. Часть его была расстроена тем, что их прервали, другая была раздражена тем, что он ничего не сделал, а третья была его защитным «я», вернувшимся в полную силу, чтобы отчитать его за то, что он так полностью и окончательно разрушил свои стены. Он уставился на плитки на полу, но знал, что ему придется разобраться с этим позже; он отбросил все это в сторону, вернул свои стены на место — с небольшой долей сожаления, он знал — и постарался внешне не выдать никаких намёков на то, что… только что произошло, что бы это ни было, черт возьми. — Спасибо, Аликс… Береги себя, — сказал человек по имени Соэрен, и он и его коллега вышли из комнаты, взяв, как предположил Гордон, медицинские принадлежности, за которыми они сюда пришли. Гордон был слегка разочарован, что у него не будет времени, чтобы полностью восстановить свои стены, поговорив с ними, но теперь ему нужно было выяснить, как взаимодействовать с Аликс. Потом они остались одни, и воцарилось неловкое молчание. Гордон осознавал это так, как человек осознает солнце, будучи не в состоянии избежать солнечных ожогов. Это тянулось мучительные секунды, и он остро ощущал каждую долю секунды, пытаясь придумать, что сказать. Аликс, однако, выручила его, и он представил себе картину в стиле Ренессанса, изображающую святого с мысленно прифотошопленным лицом Аликс: — Гордон, я могу здесь прибраться… почему бы тебе не пойти проверить свой костюм? Гордон хотел сочинять гимны в ее честь и с иронией подумал про себя: «Аликс Вэнс, святая покровительница социально неполноценных ботаников». Он собрался с духом и украдкой взглянул ей в лицо, пытаясь прощупать почву… но она либо не замечала его, либо не смотрела на него. Это было прекрасно, признался он себе, потому что он не был уверен, что будет делать, если она ответит на его взгляд. — … хорошо, — сумел сказать он и поднялся на ноги. Когда они коснулись пола, он почувствовал странное ощущение толчка в ступнях, и кровь прилила обратно к ногам, где она иссякла из-за того, что они болтались под столом. На мгновение его позабавила мысль, что, возможно, вся кровь в его теле, даже все его неврологическое осознание всего своего физического «я», были сосредоточены в примерно полутора футах пространства, которое занимала его рука. Он позволил кровотоку полностью вернуться в свое тело и воспользовался моментом, чтобы сообразить, что делать дальше. Потому что он никак не мог просто уйти, ничего не сказав. Он понял, что, думая, потирает руку, словно пытаясь уловить в ней какую-то потаенную сущность, и разработал стратегию, которая показалась бы блестящей его взволнованному «я» в средней школе. Говоря голосом, рассчитанным на идеальный баланс между непринужденным и не слишком непринужденным, он сказал: — Эй, Аликс? Она ответила прежде, чем он успел испугаться, ожидая ее ответа: — Да? Сделай это, Фримен, рявкнул он сам себе и встретился с ней взглядом. Она выглядела так, как он чувствовал; как будто она изо всех сил пыталась восстановить и сохранить самообладание. Он задавался вопросом, сможет ли он, если достаточно постарается, каким-то образом телепатически дать ей понять, как он ей благодарен. Его разум, сомневаясь в своем первоначальном плане, путался, пытаясь найти слова, чтобы выразить беспорядок эмоций, которые он испытывал по отношению к ней: благодарность, извинение, неловкость, чувство, для которого он знал слово, но не хотел думать… … А потом он струсил и вернулся к своему первоначальному плану. Отвернувшись — потому что смотреть ей в глаза требовало таких колоссальных усилий — он пробормотал так отчетливо, как только мог: — Спасибо. Слово повисло в воздухе, и он отчаянно надеялся, что она поймет, что он благодарит ее не просто за перевязку. Но она сказала: — Без проблем, — и то, как она старательно избегала его лица, убедило даже его яростную неуверенность в себе, что она знала, за что он ее благодарил. Он почувствовал прилив облегчения, узнав, что она пошла ему навстречу. Теперь он колебался, гадая, что будет дальше. Должен ли он сказать что-нибудь еще, что-нибудь из той горы вещей, которые он хотел сказать? Объяснить ей, почему он выставил против нее свою защиту и что теперь ему придется держать ее еще выше, так что, пожалуйста, не будет ли она страдать, если это больше не повторится? Попытаться завязать невинный разговор и сменить тему? Он смутно вспомнил, что костюм HEV нуждался в подзарядке… Плечи поникли от осознания неудачи, он знал, что не сможет продвинуться дальше. Зная, что больше не выдержит, он решил пойти за костюмом. Прежде чем он мог что-то испортить, сказав что-нибудь еще, он выскочил за дверь, бросив на нее последний взгляд, прежде чем выйти; она решительно смотрела в шкаф, убирая мази. Он выскользнул за дверь и ушел. За пределами маленькой смотровой, в главной комнате медицинского отсека, он был удивлен тем фактом, что мир все еще двигался, не обращая внимания на двух крошечных людей в комнате вместе, испытавших… что-то такое, что, как он теперь понял и смущенно признался себе, ощущалось намного большим, чем являлось на самом деле. Люди стонали от боли из-за полученных травм, медицинские работники суетились вокруг, выкрикивая приказы друг другу, а в воздухе витал медный запах крови, напоминая ему, что они идёт война. Это напомнило ему о роли, которую ему и Аликс приходилось играть каждому в отдельности, и об ужасах, которые теперь происходили с ним ежедневно. На мгновение, когда его разум обдумывал эти повседневные ужасы, он с удовольствием подумал про себя, что мог бы в одиночку сразиться с отрядом солдат Альянса, самолично уничтожить стража муравьиных львов из дробовика и даже пробраться в Цитадель и выжить, чтобы рассказать об этом… но то, что его пугало больше всего этого, было идеей открыто выразить свои чувства к женщине, которая, хотя и была, безусловно, силой, с которой приходилось считаться, еще была его лучшим соратником и, судя по всему, была о нем высокого мнения. Он почувствовал, что краснеет, и постарался не рассмеяться над собой. Затем он пошел посмотреть, куда делась "рука" его костюма.