двести по встречке

курсед мечтал так подохнуть: впечататься в какой-нибудь столб на скорости под двести, под разъёбистый фонк, да так, чтобы мустанг смяло уродливо, как белый лист бумаги. но не так он себе это представлял. когда человека сбиваешь, тебе не ебашут по всей бочине так, что управление теряешь. он на скорости чуть ли не впечатывается в столб и вылетает на обочину, чудом успевая остановиться и не задеть что-нибудь ещё, помимо того, что уже успел. с губ срывается только мат: тихий осипший голос, обдирающий горло. как же, блять, больно. курсед не видит, но ощущает ярко, как ко рту кровь с носа стекает, да всё так больно до звона в ушах. плечо и бок не чувствует совсем, головой об руль ударился, пытаясь увести машину в сторону и резко затормозить. а всё потому что долбоёб, не ездит пристёгнутым. то ли себе слишком доверяет, то ли хуй клал на безопасность. куда уж хуже, когда и так без прав гоняешь. страшнее осознавать, что курсед не ударялся плечом: он бы легко отделался ударом об руль, но вместо этого сплёвывает сгустки крови и касается стёсанной об асфальт скулы. боль отдаётся даже в локте, где тоже появились ссадины, и доходит всё-таки, почему. даже сквозь спутанные мысли, сквозь панику и пульсирующую боль, которую только хочется выдрать с корнем из источника сразу, чтобы не страдать. даже сквозь это доходит, что он сейчас не свои ощущения переживает. потому что под колёсами валяется пацан, который на дорогу не смотрит. который слушает музыку в наушниках на всю, заглушая тревожность, ещё и из дома выходит по праздникам. а тут так удачно пропахал лицом асфальт, так и не сумев встать самостоятельно. так пришибло, что даже не понял, что не везде боль оказалась его. нос он себе точно не разбивал. своих ран на лице хватает; всё, что запомнил, так это то, что его кровь на сером асфальте алыми пятнами осталась.

***

акума выбирается из дома раз в жизнь, особенно, если там такая погода, как сейчас. духота, серые облака, тяжестью нависающие над городом, такое тёмное небо. но ни дождя, ни просвета не видно, жарко даже в шортах и футболке. а всего-то в магазин прошвырнуться вышел, захотелось ужраться ведром ванильного мороженого и продолжить разлагаться дома. никаких проблем, кроме лузстрика в доте, отсутствия бабла на карте и траблов с головой, но от них деваться некуда. ещё с тех пор, как стал жить один и съехал от родителей. в наушниках играет какой-то бред с автотюном, но так впадлу доставать из кармана телефон и переключать песню на другую. в целом всё уже надоело слушать, музыка больше не заглушает гнетущие мысли. акума всё равно уходит с головой в размышления, даже когда думать особо не о чем и в голове пусто. всё равно пялится под ноги, игнорируя взгляды прохожих людей. каждый считает, что обязан посмотреть ему в лицо, подумать, какой он смешной. но он обычный. чересчур не цепляющий, смешанный с остальными людьми. не запоминающийся. зная это, акума даже не удивлён, что к своим двадцати так и не нашёл себе соулмейта. его круг общения и так слишком узок, а когда слушаешь голос друга в дискорде, где он рассказывает о том, как здорово вдруг найти себе соулмейта в жизни, хочется вовсе выйти в окно или под машину броситься. акума уже не верит в то, что встретит его когда-нибудь. родственная душа вообще звучит как-то заоблачно для него; когда он, блять, встречал кого-то, кому готов был жизнь посвятить? кому бы доверил её, отдал бы себя без сожалений? он знает, что где-то шляется его соулмейт, потому что видит на своём теле ещё с шестнадцати мелкие ранки. наверное, по неосторожности. но гуглит инфу в интернете, знает процент вероятности действительно увидеть соулмейта вживую: не такой уж и большой. попробуй в этом большом мире отыскать одного человека, с которым у тебя всё само собой без проблем склеиться должно. акума, чем старше становится, тем больше думает, что входит в этот дурацкий процент людей, которые навечно обречены на одиночество. его соулмейт, наверное, заебался чувствовать внезапную боль на запястьях. ходит, как дурак, с такими же шрамами, как акума, скрывает под шмотками, возможно. а вот ему плевать, никто ему ничего не скажет, мол, что это такое, потому что всем абсолютно поебать. да и соулмейт его не святой, сколько раз акума посреди ночи одёргивал руку, когда её снова и снова поражало фантомной болью. до синяков и крови на костяшках, больно, и долбоёб, который так делал, явно о нём в тот момент не думал. или не думала, тут уже вопрос сомнительный. друг друга с шестнадцати знают по ранам на теле. ни имени, ни возраста — ничего, кроме общих шрамов на теле. ссадины на локтях — где-то повалялся. где-то мелкие порезы на пальцах — готовит хуёво, наверное. акуме хочется запретить дураку появляться на кухне и никогда не давать больше в руки нож, чтобы бутер с утра не заканчивался каждый раз порезанными пальцами, вместо колбасы. просто нож слишком острый. и всё-таки мысли всегда сводились к одному и тому же по тонкой ниточке — сколько времени ещё должно пройти, чтобы их судьба свела? сколько акума будет издеваться над собой? доходило до того, чтобы желать на полном серьёзе вырезать на теле свой юзернейм в телеге — вдруг найдётся. и похуй, что он потом шрамом на всю ебучую жизнь останется у обоих. лишь бы узнать что-то большее, чем то, что придурок, когда злится, бьёт кулаками стену, не умеет готовить и ходить нормально, раз в ссадинах на коленях и локтях постоянно. акума всё равно надеется на то, чтобы хоть не долбоёб был какой-нибудь. и так сложно к кому-то проявить симпатию, сложно показать какой-нибудь милой девочке без соулмейта, что она может быть нужной и любимой. акума бросил эту затею на вторых отношениях, не найдя в себе какого-то интереса к ним. ничто так не притягивало его, как узнать побольше о том, кого нет рядом, но кого хочется наконец-то увидеть. правда не при таких обстоятельствах. кто-то намеренно забивает на поиски и возможную встречу, считает, что жить нужно на полную катушку ради себя, а не ради кого-то. когда можно встречаться с кем угодно, ебаться с любым рандомным человеком, и не думать о том, что где-то там есть та или тот, в которого захочется влюбиться. кто-то полностью уверен в том, что не влюбится, кем бы тот человек не был. кто-то, как курсед. он в отличие от акумы вообще не парится никогда о том, что где-то недалеко от него есть его соулмейт. тот, чьи шрамы он вместе со своими носит на теле, знает, что акума почти ничем не примечательный. потому что ранится не так часто, как он. разве что неуклюже, бывает, ударяется обо что-то, и курсед чувствует это всегда так ярко. пугается постоянно. долбоёб локтём ударился так, что по нерву прошёлся — курсед уже хочет сам ему лицо разъебать, не учитывая, что сделать этого не может. всё равно, что попытаться проломить себе череп об стену. курсед пытался искать, в шестнадцать сильно воодушевился тем, что всё это правда, когда переносил чужую боль. как дурак, лишний раз пытался себя не ранить, чтобы не причинять боль соулмейту. представлял, кто это, временами думал, что плевать будет, девушка это или парень. главное, чтобы характер его хоть кто-то выдерживал. а потом понял, что искать бессмысленно. жить, тоскуя по человеку, которого даже не знаешь, с чувством вины целуя чужих, надоедает. не для курседа это. всё всегда для него заканчивалось одинаково: девушкой, которая так же в рот ебала эти свои попытки отыскать соулмейта. которая считает, что эта привязанность к одному человеку только портит жизнь. даже если вступая в такие отношения, ты заведомо знаешь, что обрекаешь себя на провал. а если любишь его, это же не назовёшь фальшью? не все всегда будут думать о реальном соулмейте. только курсед всё равно это неосознанно делает. раз за разом возвращается к рисованному образу в голове: затильтованное уёбище, которое периодически в руки лезвие берёт, что хочется подзатыльник ему дать. курсед не осуждал, но так сильно хотел спросить, зачем и почему. искренне не понимал, думает ли тот о нём, знает ли вообще, что он переносит эскизами со своего тела на чужое полосы на теле. курсед со временем всё равно потеряет интерес к каждому в его жизни. его всегда будет тянуть к тому, с кем, вроде бы, судьба, но что-то затянула она со временем его появления. любопытство превыше; сколько бы себе не доказывал, всё равно разглядывает себя в зеркале, находя новый синяк или мелкий порез, случайно появившиеся за день. курсед хотел бы встретить дурака. возможно, услышать: мудло, а ты стену хуярить прекратишь когда-нибудь? и тогда оба друг друга заткнут, сказать-то нечего, абсурдная ситуация. акума ещё никогда себя таким неудачником не чувствовал. и музыка в наушниках отстойная, и мороженого любимого в магазине не было, разобрали суки. шоколадное он не любит, но всё равно взял его, лишнюю банку энергетика и пару шоколадок с фундуком. стабильно только так, редкость, если захочет что-то приготовить сам, а не заказать с доставки. думает о том, как хорошо будет вернуться домой и включить вентилятор, чтобы не подыхать от уличной пыльной духоты. как включит какое-нибудь очередное аниме и пропадёт на добрые дня два из соцсетей, потому что снова думал о том, как временами бывает одиноко. ещё хуже, когда ты одиночества не выносишь, но намеренно себя на него обрекаешь. как курсед делает, в этом они с ним похожи. всегда думал, каково это — под машину попасть. не как в драматичных сериалах же, чтобы под грустную музыку. она-то присутствует, как назло, даже не вырубилась, раздражает слух в левом ухе. правый эйрподс успешно сломан об асфальт. песня отстойная, но сейчас уж точно не до неё; из-за звона в ушах и собственного болезненного стона всё равно нихуя больше не слышно. всё, что акума запомнил, так это последнюю секунду, за которую успел осознать, что умирать сейчас совсем не хочется. не пожил ещё нормально, тратил всё на какую-то хуйню, и вот так вот закончил бы, если бы не пришёл в себя, приподнимаясь на локтях. и тут же падая на асфальт обратно, потому что хуёвая это была идея. сколько он так пролежал: минуту или пятнадцать, он так и не понял. он бы пролежал так ещё час в состоянии амёбы, но мозг всё равно отключаться надолго отказывался. всё равно как в тумане: он даже не понял, что водила на мустанге не уехал, чтобы с места преступления скрыться. да и не подошёл никто, на улице безлюдно совсем. в духоту и выходной люди предпочитают пережидать вероятный дождь дома. либо просто поебать было тем единицам, что по тротуару проходили. курсед даже без сознания пожалел, что выбрался из дома. с каким же трудом ему даётся то, чтобы просто дверь открыть и выйти из машины, вдыхая полные лёгкие воздуха и осознавая, что где-то даже в рёбрах боль существует. курсед начинает к ней привыкать, чувствуя её по дефолту, но лучше от этого всё равно не становится. паршиво осознавать, что акуме под колёсами хуёво так же, и это курседу надо взять себя в руки, чтобы помочь ему. это курсед виноват — он это знает, но всё равно материт долбоёба у себя в голове за то, что бросился снихуя на дорогу, не посмотрев по сторонам. столько противоречий, и голова раскалывается думать об этом всём, хочется просто вырубиться рядом где-то. но он всё равно доходит до чужого тела, осторожно опускаясь рядом с ним. страшно, что тот мог и подохнуть вовсе. курсед реально не понимает, почему вдруг переживать за его жизнь начал. вряд ли из-за того, что его посадить за это могут. скорее из-за страха, что он лишится человека, из-за которого то страдал, то пытался убедить себя не тратить время зря на одного его. можно и к другим девочкам под юбку залезть. — ты живой? — раздаётся где-то над ухом у акумы, но тот почти не реагирует. курседа потряхивать начинает от этой паники; он с такой неуверенностью касается чужого плеча, тут же видя, как тот реагирует. сквозь зубы втягивает кислород — значит в сознании и всё прекрасно чувствует. значит живой. акума с трудом заставляет себя открыть глаза, мысленно говоря себе: давай, надо, хорош ныть. не особо помогает, но он хотя бы пытался. — больно... — но в ответ курседу только это вместе с кровью, сплёванной на асфальт. тот замечает рассечённую переносицу у акумы и не верит: это его. это он ударился так неудачно об руль, а не акума. — знаю я, блять, — что вообще делают в таких ситуациях? ментам звонят? в скорую? курседу откинуться хочется, потому что ему опять прилетит штраф, если вообще дело до суда не дойдёт, за то, что натворил. никаких прав не видать, крутой тачки тоже. и помимо дурацких гнетущих мыслей об этом, в голову ещё и ударяет осознание того, что перед ним не кто-то, а соулмейт его ёбнутый. — ты нахуя под колёса бросаешься? — курсед не бросался, но досталось ему, блять, столько же. только у него были силы выползти из машины, упав на асфальт рядом с согнувшимся телом, а тот только дышит сорванно, жмурится, хватаясь за плечо, которому сильнее всего прилетело. — я не видел. — встать можешь? — курсед ему руку подаёт — не ту, которую ломит от боли. — я вызову скорую хотя бы, тебе совсем хуёво. акума позволяет себе помочь хотя бы сесть. и только когда перед глазами перестаёт плыть, он пялится на чужое лицо и осознаёт сразу всё. кто его сбил, и кому он ебало разукрасил неосознанно. — а тебе типо норм?.. так забавно — в зеркальном отражении абсолютно те же царапины, та же кровь на лице, в том месте, где щипает раны сильно. где кровь с носа без остановки стекает вниз, по губам и подбородку, и курсед не пытался её остановить. просто каждый раз утирал рукавом, оставляя уродливые разводы. как тоже держится за плечо и терпит, не ноет, берёт себя в руки, прекрасно осознавая, что он такой не один. — мне? — срывается с окровавленных губ дурацкой усмешкой. акума на полном серьёзе себя неловко чувствовать начинает. — не пялься так. курсед бы ему с удовольствием добавил лёгкого подзатыльника, но тот, кажется, свой сотряс уже заработал. или отделался только ушибами и царапинами, на что он больше всего надеется. потому что если отделается акума, отделается и он. — ты... — мне кажется, сейчас не лучшее время говорить об этом. скорую вызывать надо, пока ты здесь не откинулся нахуй. акума бы нервно посмеялся сейчас, но он просто застыл на месте, побитый и растерянный. жизнь и так врасплох застала, лишила любимого мороженого, сломала наушник, разбила телефон в кармане, так ещё и ебалом об асфальт хуйнула и показала лицо того, из-за кого он страдал полжизни. кого ненавидел. то просил наконец-то появиться, то сдохнуть уже, чтобы он жил нормально один, привыкший к этому одиночеству. знал бы, что так будет, не вышел бы из дома. а курсед бы не покупал машину, чтобы случайно не сбить акуму.