двести по встречке

— да не ной, скорая должна приехать сейчас, — курсед аккуратно садится на поребрик рядом с акумой, пытается заглянуть ему в лицо хоть как-то, чтобы увидеть что-то кроме пустого взгляда, прикованного к разбитому экрану телефона. — не ною. наверное, шок, если не чувствует боли в плече, чуть позже она вернётся ещё к нему в двойном размере. к нему и к курседу, который ещё хоть как-то терпит. на плаву держит только осознание, что он натворил и как теперь с этим быть. не каждый день на голову сваливаются парни-соулмейты, попадают под колёса, а потом как бездомные коты сидят у дороги, в трясущихся руках держа покоцанный телефон, на который акума не один месяц накопить пытался. — слушай... я куплю тебе новый, если ты сейчас из-за этой хуйни расстроился, — желание загладить вину хоть как-то звучит из уст курседа до невозможного неловко и смешно, что акума, даже не смотря на него, едва заметно улыбается. без веселья и грусти, просто потому что так надо, наверное. просто потому, что акума всегда так делает, не важно, с кем. в глазах курседа выглядеть психом с первых минут знакомства — это к нему. и пока тот сгорал от любопытства, хотел узнать и потрогать, проверить ещё раз, сделав себе больно и услышать, как акума втягивает воздух сквозь зубы, спрашивая, какого хуя — он буравит взглядом асфальт. курседу хочется сделать очень многое, с глазами размером с монету разглядывает акуму с ног до головы. обводя взглядом стёсанную кожу на ногах от того, как его по асфальту протащило, на автомате переводит взгляд на свои ноги, но под джоггерами можно лишь ощутить. и ощущения боли в плече и боку достаточно, чтобы во всём точно убедиться. — не надо. всё нормально, — нет, не нормально. курсед молчит, не настолько тупой, чтобы не понять, где стоит перестать давить. никита бы ему сказал: «чел, ты только что сбил его на тачке, дай ему время в себя прийти». а потом сам задумывается, в порядке ли, пока утирает капающую с носа кровь, которой уже заляпал все шмотки. он о ней не забыл, но уже перестал размазывать по лицу засыхающее уродливое нечто, чтобы совсем не быть похожим на жалкого избитого додика. опускает взгляд и на асфальте замечает мелкие капли той самой крови. кто-нибудь мимо пройдёт, подумает: ого, нихуя себе, кому-то прилетело. — машину здесь оставишь? — акума только сейчас отводит взгляд от дороги. от того места, по которому здорово проехался. курсед в ответ лишь качает головой: — эвакуатор вызвал. лучше бы ты так за себя переживал, чем за мою тачку. акума в ответ лишь хмыкает, то ли признавая чужую правоту, то ли потому что впадлу после всего спорить, на что именно ему похуй. он пытается подняться, но после неудачи и пока ещё терпимой боли в боку, остаётся на месте, едва качнувшись в сторону курседа. последний — не опора ему сейчас, акума будет отказываться от помощи до последнего. игнорировать его существование и молчать, пока курсед изводит себя и думает о том, какой же чел хикканутый ему попался. и не важно, что виной этому — он сам. думал ли он вообще в тот момент, что когда-то проснётся с акумой в одной кровати? поморщится от его голоса, зарываясь носом в подушку. если бы проснулся, наверное, попросил бы акуму заткнуться, потому что невозможно слушать его бубнёж сквозь сон. курсед занимает большую часть кровати, когда спит. не важно, его половина или нет, всё равно руку закинет не туда, одеяло заберёт, заставив акуму мёрзнуть. но сейчас не лезет к нему, и сонным он нравится ему больше всего. пока обнимает подушку, тихо сопит и рот не открывает. акума ещё задаётся вопросом, как можно спать на животе — на боку всегда удобнее, но у курседа всё через жопу. его даже так постоянно хочется разглядывать, будто акума его впервые видит, взгляд спускает к чужим обнажённым плечам и лопаткам, а дальше — одеяло. законно спизженное, естественно, так, что его край на полу валяется. — ну а как человек он хороший? у всех ссоры бывают, и у вас будут, главное, чтоб совсем не был невыносимым. акума тихо усмехается, потому что голос мамы в динамике телефона всё равно из размышлений выводит. даже если эти самые размышления были исключительно о том, что у курседа ещё не сошла та пара засосов на шее, что он оставил пару дней назад. оставил на курседе, а у самого тело — зеркало, знает, что ходит таким же, как бы не ворчал, что засосы — хуета. мама за утро звонила дважды, и акума только на второй раз взял трубку, едва разлепив глаза. если бы не звонок, так бы и спал до вечера, потому что из-за курседа весь режим сна пошёл по пизде. из-за ночных прогулок или очередного марафона какого-то сериала, который почему-то всегда обоим был неинтересен. — да, наверное. я не уверен, — вспоминает то, как он впервые вообще увидел курседа. он всегда был тем, кто ради него возьмёт себя в руки. забьёт на боль, подаст руку, вылетит из дома в домашних шмотках, лишь бы утешить. приедет ночью, если грустно. натворит хуйни, но придёт к нему всё равно снова с виноватой улыбкой. так, что акума захочет вырвать себе из груди сердце, чтобы не чувствовать ничего. но он раз за разом сдаётся и прощает. — не мне судить, хороший он или плохой, я сам не подарок. у акумы почему-то нет страха, что курсед на самом деле не спит и не тупой, догадается, что речь идёт именно о нём. с ним он честен, хоть и в лицо готов сказать только то, что он долбоёб. будет неловко поджимать губы, забыв, как слова складывать в предложения, но не станет скрывать того факта, что за это время курсед стал ему дорог. и что он спускает ему с рук его косяки не в первый раз. просто знает что курсед не бросит. но взгляд всё равно на него кидает, будто ждёт, что тот откроет глаза. но, наверное, если бы не спал, сейчас бы начал улыбаться как дурак, хитро и немного самодовольно, говоря: ну да-да, есть такое, я такой. акума закатывает глаза со слабой улыбкой на губах. — он уже успел что-то натворить? — на том проводе слышится усмешка. и, видимо, мама, зная курседа лишь по историям, уже для себя сделала выводы о том, что он периодически может заставить акуму переживать. за это сама хочет последнего подъёбывать. — да ну ма. спит рядом. — не разбудил его ещё? — видимо, сейчас разбужу, пока с тобой разговариваю. вот тебе мало было разбудить меня, да, надо ещё и его? а его мать наверняка в курсе, какой режим у акумы периодически ёбнутый. просыпаться под вечер, чтобы существовать ночью, вполне себе нормально. и то, что это уже издевательство и ей просто скучно, акума понял ещё с первых минут разговора, только сбрасывать не стал. — смешно тебе, да? акума слышит по голосу и сам, что она улыбается, сам непроизвольно усмехается. соврёт, если скажет, что не соскучился. уехать в киев было спонтанным решением, которое акума с первых недель в большом городе начал считать своей ошибкой. много людей, почти никого из знакомых, и он как никогда чувствовал себя одиноко. и если дома хотя бы мог понадоедать семье, то здесь даже надоедать некому было. всё как-то не то, но признать, что идея о переезде была хуёвой и лучше бы он оставался во львове и дальше — хуйня, не может до сих пор. только теперь домой хочется чуточку меньше, и причина этому всё тот же курсед, спящий на другой половине кровати. тот, кто неосознанно вытаскивает его одним своим присутствием. пинает, когда не хочется идти гулять в соло, когда хочется просто провести время с кем-то, а не в четырёх стенах своей хаты то в кровати, то за компьютером. — кстати, кое-кто горел недавно желанием приехать к тебе, познакомиться. — и не в шутку? — сам не знаю. сказал, что не впадлу даже на машине ехать семь часов, только если попрошу об этом. — ну и ты говоришь ещё, что не знаешь, плохой он или хороший? приезжайте, когда будет время. — он дурак, ма. а время есть, но я ещё не уверен, что он готов. до сих пор себя виноватым чувствует, мне кажется, хотя молчит на счёт той аварии... и акума либо догадался сам, либо прав только потому, что ему сказал об этом никита, у которого язык без костей. это он понял с их первого разговора. — ну а ты сам обижен на него? — чего мне на него обижаться, я сам на дорогу не смотрел толком. всё, в чём он был вообще виноват, он пытается исправить. помогает мне, если я в нём нуждаюсь. короче, денег на психолога не даёт, но пытается мне его заменить. — это лучше, чем ничего. — да ты прямо оптимист, — акума вздыхает, отводя от курседа свой взгляд только сейчас. что угодно можно разглядывать — в квартире курседа есть, на что посмотреть. только тому не избежать шуток и вопросов о том, где он зарабатывает. акума и забыл о том, как комфортно просто поговорить с мамой о чём-то. он всегда считал, что ближе человека вряд ли найдёт. до тех пор, пока курседа не встретил. а сейчас верстает упущенное, растекаясь по постели с телефоном в руках. болтают ни о чём и обо всём сразу, забив большой хер на то, что рядом спит курсед. о завале на работе у мамы и о том, что акума хочет завести себе кошку и недавно сёрфил в интернете объявления с котятами. кидал курседу, говоря, что пиздец как хочется взять пушистого или вислоухого, и как потом будет обидно смотреть на это чудо, которое вырастает в большой ленивый комок шерсти, которому лишь бы поспать и пожрать. с котятами хоть поиграться можно. в итоге никого не купили из-за того, что содержать их сложно, кормить и убирать, когда самим пиццу заказать впадлу. так долго тонул в своей чёрной полосе по жизни, что готов был сам себе белую начертить, но этого делать не пришлось. всё как-то само на круги своя вернулось, стоило лишь научиться решать проблемы словами через рот. и пришлось учить этому курседа, который так любит замыкаться в себе. его приходилось каждый раз брать за шкирку и объяснять, что он может доверять акуме, а не бегать от него, как только станет плохо. мама акумы и об этом в курсе теперь, потому что тот не заткнётся, пока не расскажет всё, что копилось, и всё, что самому курседу рассказать в лицо будет сложно. а никите капать на мозги уже как-то жалко. хоть кто-то его когда-нибудь жалел, пока он там тонет в пьяных голосовых сообщениях от курседа и каждый раз ловит фейспалм? акума вот подумал. хотя всё равно с того раза, как сам написал ему, периодически получал от него сообщения, пускай и далёкие от той дружбы, которая была у него с курседом. акума в большем и не нуждался. — чё, может, притворяться перестанешь? — акума слегка пихает курседа плечом, с таким самодовольным видом, что, если бы курсед увидел, наверное, возмутился бы. — я знаю, что ты не спишь. курсед сонно мычит, тянется и во всю старается делать вид, что спал, а не наёбывал акуму всё это время, подслушивая его разговоры по телефону. — да вот не надо вот это своё делать, ты спалился давно уже. — да бля ка-ак? — курсед сдаётся, наконец-то открывая глаза. недовольный, в отличие от акумы, который прав оказался. под конец так точно начал фильтровать свои слова, зная, что их услышит курсед. — как ты понял нахуй, я же тихо лежал. — слишком тихо, даже не двигался. обычно валяешься на всей кровати и сопишь. ещё веки, когда не спишь, дёргаются чуть-чуть, — акума усмехается, растянувшись на кровати рядом. отбирает себе тот кусок одеяла, который курсед больше не зажимал собой. — чё, много услышал? курсед отводит взгляд, хмурится, и акума сам понимает, что услышал он достаточно, но тот так и не сказал конкретно с какого момента и что именно. прочитал на лице акумы о том, какой он еблан, едва сдерживая улыбку. — почему твоя мама знает меня, но я ещё с ней не знаком? — теперь она знает, что ты прям горишь желанием с ней познакомиться. сама позвала нас во львов. — так и в чём проблема? гоу. — а я ничего о твоих родителях не знаю. кроме того, что... — им похуй. акума вздыхает, потому что не замечает на лице курседа ничего, кроме такого же безразличия. каждый раз, когда тема доходит до его родителей, он всегда говорит одно и то же, и уже бессмысленно пытаться узнать что-то ещё. и тем не менее, как бы там этого курсед не отрицал, акума готов поклясться, что замечает где-то там среди «похуй» что-то, что цепляет курседа раз за разом. чтобы смотря на то, как акума с матерью болтает, становилось как-то тоскливо. он выбрал жить в одиночестве, лишаясь каких-то долгих разговоров по телефону просто потому, что и дома с предками этого не было. — скажи мне в следующий раз, когда мне лучше ебальник завалить, ладно? — акума двигается ближе, ломаясь от этой неловкой паузы между ними. перебрасывает руку через чужое тело, лениво обнимая и оказываясь совсем-совсем близко к нему. самого корёжит от прямого взгляда в глаза, тем более, когда курсед не улыбается. серьёзный или наоборот какой-то чересчур грустный. — всё нормально, лишний раз загоняешься. — а вот тут пиздишь. — боже, как ты меня заебал, — курсед закатывает глаза, и акума мельком успевает увидеть слабую улыбку. потому что потом курсед не даст сказать ему и слова. сократит те жалкие пару сантиметров между их губами, чтобы завлечь в поцелуй. долгий, но какой-то слишком осторожный для курседа. но так кажется только сначала, пока акума не поддаётся и не ощущает чужой язык своим. он до сих пор периодически смущается, кончики ушей краснеют позорно, об этом любит курсед ему сам говорить и стебать, но он ничего не может с этим сделать. напряжённый, со сбитым дыханием, подмятый под курседа, который решает сменить позу. каждый раз такой способ отвлечь от неловких разговоров работает на все сто, не иначе, сразу читается в чужих глазах не то, о чём говорили, а все возможные маты. и все они как-то связаны с курседом, который с ехидной улыбкой целует его в шею, потихоньку сходя с ума от того, как акума неловко, но тянется его обнять, слегка царапнув короткими ногтями кожу на его спине. — какой же ты слабый, — курсед усмехается, бросая взгляд вниз и на акуму, разморенного одними лишь поцелуями. мыслями уже давно не здесь, но вернулся от одного лукавого взгляда курседа в реальность, чтобы спихнуть его с себя. — да пошёл нахуй. в душ собираешься или я могу первый пойти? курседу особо долго думать не нужно, чтобы ответить так, чтобы акума закатил глаза. только он всегда соглашается. — вместе? — предсказуемо, я знал, что ты это скажешь. курсед усмехается, показывая, как же ему похуй на эти слова. зато стаскивает за руку акуму с кровати, оставив лишь иллюзию выбора. и как бы акума сейчас не хотел, сползает с кровати.

xxxmanera — feel

как бы не хотел, бьётся лопатками о влажную стену в душе, шипит, потому что кафель охлаждает кожу моментально после потока горячей воды. такой, под которой курсед обычно откисает, стоя часами под струями. в клипе каком-то, наверное, себя представляет. — это «мыться» по-твоему? — хорошо проводить время. курсед усмехается куда-то в обнажённую мокрую шею, в выемку рядом с ключицей, мокрым по мокрому лижет, пока акума вцепляется в его плечи так сильно, что сам на своих боль ощущает. курсед не привык нежничать с теми девушками, с которыми спал, он не ощущал от них ничего в ответ, пока кусал в шею. иначе только с акумой, который всё ещё постоянно стесняется наготы перед ним, хочет выключить свет и завязать курседу глаза. сам избегает его взгляда, постоянно затягивая в очередной поцелуй, от которого хочется хочется задохнуться. курседу если крышу снесёт, вряд ли акума сможет с ним совладать. выгибается, беззвучно выдыхая и запрокидывая голову, вынуждая курседа оставаться таким довольным собой, что потом, без пелены пара и их минутной слабости, захочется ему отвесить подзатыльник. ладони скользят по чужим бокам вниз, сминают бёдра так, что колени подкашиваются. и акума не осел ещё на пол только потому, что курсед его держит крепко. до белых отпечатков на ногах, пропадающих через секунду. берёт под контроль всё — чужое дыхание сорванно на грани со стоном, но ни один не нарушает шум воды и брызг, ударяющихся о спину и шею курседа. мокрые, скользкие, всё обращено в какую-то дикость, свойственную лишь курседу. но акума успел привыкнуть даже к этому, отдаваясь ощущениям и покалывающей боли в шее от очередного кусачего поцелуя. — тебя так прикалывает это?.. акума дышит тяжко, перехватывая чужую руку на запястье. вынуждает замыленно взглянуть на себя из-под треугольников тёмных слипшихся от воды ресниц. курсед тупит ещё секунды две, пока акума взглядом не указывает на его шею. на то, что акума сам в зеркале увидеть может, на шею и ключицы, наизусть заучив, где акуме нравится больше. и где удовольствие граничит с болью, которую он сам прекрасно ощущает, только это ни разу ещё его не остановило. — заводит? — акума усмехается, едва цепляясь за стену, чтобы устоять на ногах. на вопрос курседу отвечать необязательно, и он качает головой, затыкая акуму очередным поцелуем. насилует его рот своим языком, пока акума медленно тлеет под его пальцами. обнимает крепче, дышит глубже, едва слышимо стонет ему в губы, когда курсед одной рукой обхватывает оба члена. акума пошутил бы, что наверняка увидел в порно, чем-то таким интересным занимался, пока он не в курсе, но курсед сам вышибает все мысли из головы. в перерывах дышать забывает, отстраняется, сцеловывая с покрасневшего лица влагу. мягко кусает за мочку уха, то ли выражая недовольство, то ли наоборот поощряя ладонь акумы поверх своей с дурацкой татуировкой. свободной рукой упирается в стену, и акума воспринимает это по-своему. как зелёный свет, как то, что он всё делает правильно, лишь косо посмотрев на то, как курсед свои губы прикусывает. отводит его ладонь, сжимает их сам, делая так, как хочется ему. для курседа уже всё по-другому играет. ни одна девушка не станет пытаться перехватить инициативу так, как делает это акума. потому что тот издевается, касается губами чужой татуировки на шее, и когда под ними дёргается кадык, сам хочет улыбнуться. ничего не скажет, но всё равно покажет, как сильно не хватает чужой ласки, и акума готов зацеловать каждый сантиметр на его шее, нарочно не обделяя вниманием оставленные самим курседом засосы на его шее. привыкает уже к тому, что одинаковые ходят. нежничает, пока курсед не кладёт свою ладонь поверх его, и не заставляет ускориться. был бы потрезвее, ворчал бы, что ничего доверить акуме нельзя. но сам сейчас как после двух бутылок пива за приставкой или фильмом. сперму смывает каплями вниз, вместе с очередным приглушённым стоном, принадлежащим акуме. пока сам не отстранится и не откинет чужую ладонь, не вовлечёт в поцелуй, оставив в своей руке лишь член курседа. упивается тем, как курсед сам стонет, слишком чувствительный и забывшийся в ощущениях. ещё и акума нарочно сбавляет темп, обводя головку большим пальцем. курседа плавит вместе с остатками его здравых мыслей. так, что акума сам готов краснеть до кончиков ушей от приглушённых стонов в его шею. и только когда тот кончил, осознаёт, как вымотался лишь из-за того, какой же курсед дикий. — сейчас развалишься, — акума выдыхает: сам ещё до конца в себя не пришёл, как старичок хочет подышать и по стенке скатиться, ещё и курсед пихает его локтём с самодовольной усмешкой. — у тебя на лице написано, что тебя сейчас трахнули. — правда? — акума усмехается, и курсед как чувствовал, что сейчас до него распаленного оргазмом захотят дотронуться ещё раз, перехватывает чужие запястья. — ладно, я шучу! — а мы так и не помылись. — чья это нахуй вина?

***

— тебе не кажется, что все твои идеи какие-то малость кринжовые? — акума откидывается на спинку кресла в чужой машине, по привычке в руке сжимая край ремня безопасности. это уже что-то обыденное, курсед не обижается, замечая излишнюю нервозность, когда тот к нему в тачку садится. волноваться перестаёт, только зная то, что ни к кому другому он вовсе не сядет, как бы не звучало иронично. — ну и чё плохого в скейтах? — курсед бросает секундный взгляд в сторону акумы, ловит на себе такой же хитровыебанный с лёгкой улыбкой и улыбается сам. — тебе для полной картинки нефора как раз только скейта и не хватает, — акума усмехается, но почему-то не сильно стремится оправдываться. это его идея была пару дней назад купить доску. идея курседа была лишь в том, чтобы вытащить кислую рожу подышать воздухом, а не позволять ему ныть и сидеть дома, заказывая доставку, лишь бы даже до магазина не спускаться. акума ленится, продолжает ныть, но всё равно садится в машину, закинув на заднее сидение скейт рядом с таким же курседовским. разве что принты разные. — пошёл нахуй, — курсед усмехается с полностью чистой совестью, довольный собой. раздражать людей в парке скрежетом колёс об асфальт акума больше всего в жизни не хотел сейчас. он из тех, кто не любит лишнее внимание к себе, но встав на деку, сразу цепляет к себе взгляды прохожих. не потому что рядом двухцветный идиот во всём чёрном, когда на улице солнце и плюс тридцать. который пинает периодически и говорит: «катайся», а не лови с себя кринж. не смотри на других. каким бы курсед не был, сколько бы боли не причинил, акума для него тоже не подарок. с ним тоже сложно временами, и смотря на силуэт лопаток под чёрной огромной футболкой, стараясь не отставать позади него, курсед в свои мысли уходит. отталкивается ногой от асфальта, игнорирует проходящих мимо по дорожкам людей, упускает какую-то его шутку. молчит, и акума всё же тормозит, как всегда неудачно, потому что не научился ещё. но обошлось без травм. — ты чё? курсед особо даже не понимает, почему его тормозят. — а я говорил, надо дома было остаться и зарубиться в приставку, — видя отнюдь не довольное жизнью лицо, а лишь попытку улыбнуться, акума подходит к нему ближе. надеялся бы курсед, что его сейчас в щёчку поцелуют по-тупому или пошутят, а не уберут с лица волосы, чтобы увидеть кислую мину во всей красе. только акума не глупый. — а ты бы остался у меня снова на ночь? — тупой вопрос, вторую ночь подряд у тебя тусуюсь, наверное, очевидно, что да, — акума ведёт плечом, решает сам, будто хата курседа заведомо стала его. только без дубликата ключей, да и не появлялся он там больше, чем нужно, тем более без курседа. раз уж стопанулись на месте, акума бестолково начинает елозить колёсами по асфальту, так и не встав на доску второй ногой. так равновесие держать попроще, всё-таки учится ещё. главное, чтобы и к этому интерес не потерял. а курсед знает, как акуме сложно хоть на чём-то сосредоточиться. то дота заебала, то другие игры пытался проходить — тоже вышла хуйня. в жизни интересов нет, и сложно вытащить настолько разбитое тело со дна, когда сам себе помочь не можешь. акума, если честно, и сам это понимает. — а переехал бы? или мы бы друг друга заебали в первый же день и ты бы уехал обратно в ахуе? с чего такая мысль вообще в голову приходит, курсед сам объяснить не может. просто приятно засыпать и просыпаться, зная, что рядом есть кто-то. кто-то, кому он больше, чем остальным, доверяет или хотя бы пытается. от вида акумы его хотя бы не тошнит и не хочется прогнать, потому что он наоборот стал тем, ради кого курсед сам срывается куда угодно. не вопрос приехать ночью. не вопрос сделать первый шаг, попросить прощения через силу, научиться просить помощи. когда никогда такого не делал. акума замечает, что тот меняется. нехотя, но притупляет свой позорный характер. пытается избежать плохого конца для них обоих. — это просто вопрос или предложение? — акума молчит минуту точно, раздумывая над всеми словами. встал двумя ногами на скейт, стараясь держать равновесие и лишний раз не дёргаться. даже когда просто ветер в лицо подует, разметая отросшие чёрные волосы. — зависит от твоего ответа, — курсед в отличие от акумы дурачиться перестал, доску у своих ног не трогает. будто готовый дёрнуться вперёд и за шкирятник акуму ловить, пока не свалился на землю. если бы связаны не были, может быть, посмеялся бы, если бы тот наебнулся. но когда угроза своей же тощей заднице от всё того же асфальта, уже как-то стрёмно. — мейби. — что? — говорю, возможно, получилось бы съехаться, — акума уже вовсе потерялся в том, чтобы где-то жить. он слишком часто ночевал у курседа, а курсед слишком часто ночевал у него, чтобы говорить, что он живёт один. у него в квартире полно курседовских шмоток, которые он и сам таскать любит, чужая зубная щётка на зеркале в ванной, разбитая кружка в мусорке и ноутбук, который курсед больше не увозит домой. высокая степень доверия должна быть, чтобы оставлять телефон или ноут у кого-то, со сложным паролем один-два-три-четыре. но акуме почему-то можно. дома у курседа ситуация аналогичная, только без ноутбука и с целой чашкой. — почему ты вообще об этом... ну... сейчас задумался? мы просто катались, — акума по-дурацки слезает с доски: курсед и сам не догнал, что тот пытался сделать, то ли прыгнуть, то ли просто не отъехать. до трюков ему уж точно далеко. слезает и упирается рукой в чужое плечо, чтобы точно не наебнуться. спасибо, наверное, что там, где остановились, безлюдно. всё закрыто зелёной листвой деревьев, зато в тени, и солнце не рискует добраться до акумы, который со своей бледностью сгорает за пару минут. про курседа, который как всегда мимо погоды одевается, говорить вовсе не стоит. — это важно? — всё, что тебя тревожит сейчас — важно. ты обещал доверять мне, — акуме вообще на месте не стоится спокойно. тянет курседа за рукав лонгслива, упасть задницей на невысокий поребрик. — ничего не изменилось с того разговора на кухне, и я зря тебе раньше времени отдался? курсед усмехается: всё это время смотрел на акуму, а теперь взгляд отводит, лицо прячет, потому что тот уже успел его узнать слишком хорошо. достаточно, чтобы угадать реакцию его на что-то, предугадать мысли, да и просто понять. — почему зря? ты разве не сам этого хотел? — больше я хотел, чтобы ты перестал от меня закрываться. а ты делаешь это даже сейчас, до сих пор, — акуме начинает казаться, что он уже привычки чужие себе подобрал, раз начал говорить что-то всерьёз, но с глупой тоскливой усмешкой. — слишком много требуешь. — должно же хоть что-то перекрывать твои недостатки. акума выдыхает: вот это уже зря сказал. курсед либо взъестся, либо наоборот никак не отреагирует. и то, и другое — страшно для него. как бы сильно не гложило это дурацкое навязчивое желание выяснять отношения, акума не готов их потерять. он не умеет блефовать в этой игре так же, как курсед, который всегда к худшему готов. это его игра, и акума с самого начала был в ней лузером. — если бы ты видел во мне хотя бы что-то хорошее ещё, — курсед отвечает лишь усмешкой и подозрительно спокойно. а, может быть, сам себя уже в землю втоптал давно и не чувствует боли от таких слов. — съехаться было бы круто. у меня хата пизже... да и кататься к тебе постоянно... кто знает, когда в следующий раз загонишься? меня не будет рядом. — тогда выжру бутылку водки. — ты водку не пьёшь, — курсед только сейчас поднимает свой взгляд и понимает, что акума всё это время смотрел на него. искал его взгляд. хоть что-то, за что зацепиться. — ты вообще почти не пьёшь, потому что не умеешь. — это что, вызов? — не надо, — курсед знает, как всё будет. по-пьяни акума даже разговаривает через жопу, не то, что живёт. к нему нет смысла лезть, можно лишь потискать какое-то время, а потом тащить в ванную, к унитазу, чистить желудок. если бы он хотел, чтобы вечер закончился именно так, скейты и парк не предложил бы вовсе. — а по пиву? — я вообще в завязке, по мне не видно нахуй? акума хочет закатить глаза, стукнуть себя по лбу и пнуть курседа одновременно. за пиздёж очевидный, потому что если за пиво не покупается, то купится за бутылку белого вина. сам акума ещё ни разу не сказал о том, что оно вкусное, зовёт курседа говноедом и переваривает только красное полусладкое, как любая не пьющая няша на тусе. курсед хочет подняться, продолжить раздражать здешних людей громким скрежетом колёс, как акума ловит его за запястье. — прости. я замечаю всё, и то, что ты меняешься ради меня. я ценю это, просто тебе напоминалка, что ты всё ещё можешь говорить со мной. это, ну. бесплатно, блять. а выражение лица курседа медленно меняется с растерянного до слабой улыбки. он дёргает акуму на себя, заставляет подняться с поребрика и оглядывается по сторонам. хотя кому не похуй, с кем он здесь лупится в дёсны? очевидный факт уже то, что они ходят с разукрашенной шеей, нигде не скроешься от этого. акума пытается себя в таком же мнении убедить, ловя на своих губах чужие, в этот раз без языка. нравится каждый раз думать, как курсед поцелует в этот раз. где-то грубо, где-то наоборот, как сейчас, с какой-то особой нежностью, которая совсем ему не присуща. где-то с языком и кучей слюней, где-то без, и всё какое-то разное значение имеет. акума понемногу разбирается в этом всём наугад методом проб и ошибок, не имея в руках инструкции. если бы она была приложена к курседу заранее, таких проблем бы точно не возникало. — я помню, ладно? когда мне действительно станет плохо, ты будешь единственным, кто об этом узнает. отстраняется почти так же быстро, как притянул к себе акуму. тот по губам своим лижет, не насытившись, как котяра, которому для удовлетворения нужно ну слишком дохуя. хотя курсед всё равно угодил. — не пизди, у тебя есть никита. — да. и его проблема в том, что он за хуеву тучу км от меня. чем он мне поможет, кроме как словами? ценю то, что есть, но когда загибаешься в четырёх стенах от тоски и тупого желания, чтобы тебя обняли или хотя бы потрогали, особо на словесную поддержку не надеешься, — и попадает в точку. сколько бы никита не пытался его вытаскивать, курсед находил миллион новых причин загнаться. и всё почти всегда сводилось к одному, сводится и сейчас — просто быть рядом. отдаёт себя самого акуме в доброе пользование и нуждается в тех же услугах. — в следующий раз скажи мне, когда тебе это понадобится, — акума без раздумий его понял. этого хватает. — сейчас. — долбоёб. акума усмехается, но всё равно подходит вплотную и обнимает курседа за талию. крепко, прижимаясь почти всем телом. вспоминая то, как курсед его обнимал так же в тот дурацкий ливень, промокнув насквозь. в состоянии и похуже, чем сейчас, но не сильно лучше. — пиздец, охуенно на скейтах покатались. — мы ещё к этому вернёмся, — курсед хмыкает, сгребая чужое тело в такие же объятия. пускай смотрят люди, изредка проходя мимо, курсед всё равно тает и разваливается по кусочкам, когда акума к нему прижимается ближе. замолкает, и эта тишина уже не кажется неловкой. она кажется даже слишком комфортной для обоих, до пустоты в голове и белому листу вместо сотни записанных мыслей. долго так не простояли, обоим сложно. курсед потащил обкатывать парк дальше, улетев вперёд, акума тёрся где-то позади него на расстоянии метра, не один раз сходя на асфальт и наступая на край доски, чтобы взять её в руки. по-прежнему сложно научиться, чтобы не заёбываться сильно. — может, домой? — начинает ныть где-то позади у курседа. тот останавливается на пару секунд, вспоминая, в какой стороне парковал мустанг, но к нему тоже пешком идти отказался. столько выносливости, что акума от зависти, вместо того, чтобы тормозить возле парковки, неправильно встал. ну конечно, ну как же без этого. позади слышатся маты, курсед и сам останавливается, едва не потеряв равновесие. оборачивается с желанием акуме уже от себя добавить, потому что от него падение на жопу чем-то похоже на подзатыльник. так же внезапно. но жопу акума всё равно отбил. курсед ловит улетевший вперёд скейт, наступая на него. и видя выражение лица акумы на асфальте, хочется в голос от смеха захрюкать. — мне надо что-то говорить? или ты сам себя закопаешь? — пошёл нахуй, — акума даже попытался быть злым, но всё равно на смех пробивает. после курседовского — такого заразительного, что не улыбаться вообще невозможно. такой дурак, заливаться начинает, запрокидывая голову на автомате и чуть ли не задыхаясь. только после того, как перестанет угарать, подаст руку, назовёт дебилом и отряхнёт задницу от грязи. заметит ссадину на локте, ещё раз сто скажет, какой акума долбоёб, и только потом потащит к припаркованному мустангу, таща в руках сразу два скейта. — гонщик нелегальный, — забрасывая их в багажник, всё равно усмехается. а акума закатывает глаза, пока открывает дверь в машину. — как я тебя ненавижу. курсед захлопывает багажник и подвисает на секунду. акума как сам чувствует, тоже ещё не сел в авто, в ответ пялится на него и ждёт ответный подъёб. а вместо него либо в привычной манере тупой флирт, либо правда. — а мне ты нравишься. акума не знает, чему верить. как быть с ним, когда он такой невыносимый, и как же сложно теперь просто отвязаться от него. остаётся только взять себя в руки и постараться исправить всё то, что уже успели натворить друг для друга.