Жизнь - как бал

Вятка – некогда рядовой центр губернии, позже столица одного из бесчисленных варлордистских образований на осколках России. Управляемая царем-самозванцем она находилась в упадке и нищете, лишь на производство водки хватило способностей этому якобы божиему помазаннику. С приходом войск из Усть-Сысольска Вятка не стала лучше, лишь и без того немногочисленные улочки города были порушены боями. Лишь тогда, когда Таборицкий, пожелавший стать местным князем, появился в Вятке, в городе начало появляться хоть какое-то подобие благополучия. Сейчас же, некогда заурядный городок стал столицей священной российской империи. Тот, кто видел Вятку последний раз более 10-и лет назад, наверное, и не признал бы её в этом мегаполисе. Подобно римским Урбсам, визитной карточкой новой Вятки был высотный регламент, каждое здание высотой 35 метров, не более. Из этого, как и из любого правила, разумеется, были исключения. Дюжина строений высились над общим горизонтом. Здание имперского торгового консорциума – настоящий небоскреб, построенный по подобию бывшей резиденции Николая Тальберга и центра ИТК в Костроме. Однако, еще больше, еще массивнее, еще выше. 380 метров имперского величия. Вместо бездуховного и бессловесного авангардизма и концептуализма, свойственного для высоток в других странах, где бездушное, хрупкое стекло вытесняет прочный камень, здание консорциума сохраняло имперский стиль. Многочисленные мраморные, гранитные и металлические украшения вились по всем стенам здания. Поражала смелость строителей, что создавали эту отделку в сотнях метров над землей. Конечно, деньги и корысть противны любому человеку, но в борьбе за правое дело надо приручить грех, использовать его во благо, после чего без промедлений расстаться с ним. Главное не придаться греху, не слиться с ним, иначе он останется в твоей душе, и ты никогда не сможешь его сбросить. В этом и есть разница между праведником и грешником. Благо очищение привело к тому, что число праведников в обществе было столь велико, что немногочисленные слабые были защищены чистым большинством, что-то вроде коллективного иммунитета. А даже если скверна греха и поражала кого-нибудь, доблестные отряды «бдящих монахов» или штурмовиков пресекали грех в зародыше. Это конечно не было необходимо, ржавчина греха в механизме империи столь незначительна, что при всем желании не смогла бы его повредить, тем не менее чистота была главной целью и добродетелью для империи и регента. И пусть грешники сгорят в очистительном пламени. Сгорят не в наказание, а в искупление, чтобы после смерти отправится не в воронку преисподней, а в царство божие. Так или иначе торговый консорциум продолжал работу, дабы быстрее настал тот день, когда люди уже не буду нуждаться в деньгах, когда люди точно не поддадутся греху алчности и праздности. В этом небоскребе круглосуточно кипела работа, по сменам тысячи работников разгоняли денежную машину, что гнала по стране золото, как сердце гонит по венам кровь. В иных странах офисные работники либо синоним серости и унылости – мешки мяса, погребенные в серых коробках однотипных кабинетов, либо жадные и бессердечные подлецы, готовые мать родную продать за ценные бумаги. И те, и друге посвящают работе большую часть своего времени, как и рабочие ИТК, однако разница крылась в том, что они делали в нерабочее время. Усталые и замученные, «серые и унылые» топили свое отчаяние во грехе, в барах или борделях. «Жадные и бессердечные» в пустую транжирили свои деньги, по сути делая то же, что и предыдущие, но за ценник в тысячу-другую раз больше. Все это им нужно, чтобы забыться и хоть чем-то залатать внутреннею пустоту. Но русские не такие, они знают свет божий и у них в почете не праздность, а скромность. Это именно то самое отличие грешников от праведников, они оставляют алчность, а другие пускают её в самое сердце и уже не могут жить без сребролюбия. Для работника ИТК сама идея тратить жизнь на грех ужасна. Он проводит время за богослужением, познанием мира и высоким развлечением. Одно из мест, таких возвышенных, духовных развлечений, также относящиеся к Вяткинской архитектурной дюжине как раз находится рядом. Большой театр, большой Вяткинский театр, если быть точным, много больше своего московского, снесенного немцами собрата, сохранивший некоторые очертания своего предка и все же такой своеобразный и уникальный. Все те же колонны, но уже обвитые спиралями меди и бронзы. Все тот же благородный камень, но уже не плоский, а изрезанный барельефами и контррельефами с запечатлёнными на них моментами из пьес, опер и других видов представлений, которые показывали на сцене этого театра. Все тот же бежево-желтый цвет, но забрызганный каплями металлического, гранитного и мраморного блеска, переливающегося великолепной игрой теней и бликов, красок и тонов, в умопомрачительных узорах. Все та же статуя, венчающая грандиозный архитектурный шедевр, но уже не медная квадрига, а раскинувший на 10 метров, покрытый платиной архистратиг – архангел Михаил. Большой театр известен на весь мир, удивительные пьесы и оперы, как классические, так и новые, написанные лучшими писателями и композиторами новой России не сходят с его сцены. Каждый актер, каждый певец, каждая балерина без сомнения мечтают попасть на его сцену больше всего в жизни. Большой театр повидал в своих стенах не мало важных гостей, в особенности иностранных: наследный принц английской короны Чарльз, итальянский дуче Карло Скорца, немецкий фюрер Мартин Борман и даже сам японский император Хирохито. Однако своего главного зрителя, Алексея 2-го, театру еще предстояло увидеть, на случай его возвращения была написана особенная пьеса, её сюжет хранится в тайне, но нет никаких сомнений – это самое грандиозное представление, что только можно поставить на сцене. В двух километрах от театра стоит здание имперского университета, кузница, где куется будущие империи. Четыре шпиля взвивающиеся в воздух символизируют четыре направления: техническое – черный как ночь шпиль с нанизанной на него шестерней, гуманитарное - серебристый шпиль с плоским символом, что изображает лицо в профиль, художественное – белый шпиль, с книгой и духовное – самый толстый, стоящая по середине, между теми шпилями высящаяся к небу золотистая игла, переходящая в крест. Здание лишено излишней роскоши. Золото и мрамор – награда за духовное богатство и ум, его надо заслужить и именно обучением и последующим применением своих знаний роскошь и зарабатывают. На другом конце Николаевской улицы стоит статуя регента. Стометровый монумент из известняка демонстрирует мощь и величие. В то же время каменный регент никогда не спит, как и живой регент в прочем. Он виден с каждого края Вятки, и пусть каждый прислужник иудо-большевиков знает: если императора нет, это ещё не значит, что можно творить зло, регент выполняет роль императора во всем, в том числе и в слежке за врагами короны. Его взор ясен. Его рука крепка. Он никогда не спит, и он всегда рядом… Эти четыре постройки - главные достопримечательности правобережного города, еще семь стоят на левом, но между ними есть еще одно – мост, один из трех мостов Вятки, самый большой и массивный. Ежедневный поток, пересекающий по нему реку, исчисляется десятками тысяч человек. Гигант представляет собой нечто подобное тауэрскому мосту в Лондоне, но, как и свойственно священной России, больше, роскошней, прекрасней, величавей. Декоративные башни и надстройки, шпили и вымпелы, цепи и канаты, бесчисленные украшения, покрывшие мост, поражали архитектурной изобретательностью и фантазией. До глубины души поражает мысль о том, сколько времени и мастерства потребовало изготовление всех этих витиеватых, покрытых многочисленными, то выпирающими, то наоборот впадающими в основной рельеф, изрытых и извитых извилистыми, рифлеными спиралями и другими сложными фигурами, или гладкими, сверкающими зеркальным блеском кубами и сферами. Левый берег украшают еще многие здания: Новый Эрмитаж, Имперский телецентр, Резиденция Виктора Ларионова - здание министерства обороны, резиденция Андрея Дикого – имперский культурно-просветительский центр, резиденция Юрия Евтухович – Юнкерская школа штурмового корпуса. И конечно храмы святого Фадея и святого Серафима. Все они великолепны, но к чему их описывать, когда все внимание, не только левого берега, не только Вятки, даже не только России к себе приковывает он… Собор святого Николая, названный по имени последнего российского императора, православного святого. Таборицкий решил: «это здание, должно быть не только величайшим храмом, но и в принципе величайшим, что строило человечество». Так и было сделано. За основу был взят нацистский зал народа - что-то в нем одновременно привлекало регента и вызывало у него отвращение. Его привлекала властность зала, здание высилось над кварталами Берлина как воля божья высилась над простыми смертными. Здание одним своим размером повергало в шок людей, как в шок всех привел триумф священной Российской Империи. И все же было в этом здании было что-то противное регенту. Его стиль, удушающий минимализм, еретический католический стиль и дух античности, дух Рима, дух язычников, мужеложцев и людоедов, рабов и отбросов общества, коим своей беспринципностью и благоволением самого сатаны удалось захватить весь античный мир. Дух Пилата, судьи, чьи руки были обагрены кровью Христа, и за что бог наказал весь его народ, Везувием, чумой и в итоге нашествием варваров. Зал народа впитал всю эту мерзость, потому сколько бы он не внушал величия и власти, обмануть регента он не мог. Таборицкий решил, что символом русской империи должно стать здание столь же величественное, но лишенное всех богопротивных изъянов зала славы. Огромный купол, шириной в полсотни метров и высотой в полторы сотни затмевал своим величием любую архитектурную попытку неруси показать свое мнимое величие. Штандарты и орнаменты обвивали своей тканью голое тело гигантской святыни. Грандиозные колонны держали массивную верхнюю часть церкви как атланты небо. Глаза ослепляли тысячи и десятки тысяч позолоченных икон, гигантские люстры, бесчисленные свечи. Роспись тысяч мастеров, иллюстрирующее все святое писание от первого до последнего стиха, покрывали внутреннюю часть купола. А внешняя часть купола… Регент настаивал на том, что купол должен быть целиком сделан из чистого золота высшей пробы. Увы и ах, во всем мире, наверное, не было столько золота, сколько требовалось для этого проекта. Пришлось ограничиться лишь четверть-миллиметровым слоем золота 585-й пробы. И тем не менее николаевский собор оставался умопомрачительным архитектурным чудом. Сотни миллионов смиренных рабов божиих находились сейчас в тысячах храмов по всей стране, от Нижнего Новгорода до Благовещенска, от Романовска-На-Мурмани до Бухары в пасхальном Всенощном бдении. Храм святого Николая смог вместить в себе триста девяносто тысяч человек. Другие храмы, соборы и церквушки Вятки – еще двести восемьдесят тысяч. Почти все трехмиллионное население столицы вышло на улицы. Ветвящейся паутиной толпы людей расплылись по городу. Регент видел и представлял все это единым часовым механизмом. Сейчас, когда вокруг него и его приближенных простые люди расступались, образуя вокруг первых лиц государства пустой безлюдный круг в полдесятка метров радиусом, Таборицкий чувствовал себя невероятно важным и значимым, но смотря на простых людей вокруг себя и не находя в них каких-то деталей, что могли сильно возвысить регента над чернью, к нему приходило осознание – он тоже лишь шестеренка в механизме, что несоизмеримо больше каждого, даже больше суммы всех его деталей. И Таборицкий, Ларионов, Евтухович, Дикий, Тальберг, Мелких и им подобные являются пусть позолоченными, но все-же деталями общего механизма, и должны выполнять свою работу, будучи незаменимыми, но в то же время они должны понимать, что каждая маленькая пружинка, гайка или стрелочка незаменима в той-же степени, что и они. Извечные мысли о предназначении и порядке должны были как обычно захлестнуть голову регента, чего, однако, не произошло, он находился в святыне и в самый светлый праздник праздновал не только воскресенье христово, но и воскресенье России. России, что он своими руками собрал из пыльных, ржавых и гнилых обломков в этот освященный, очищенный механизм, то пресловутое творение, кое не давало ему покоя в той-же степени, в которой всевышнему не давало покоя сотворенное им мироздание. Зал залил шум колоколов. Тысячи больших и малых язычков ударялись о металлические стенки. Звон разлетался по всей Вятке и вслед за собором святого Николая и другие храмы города начали источать благозвучный звон. Запел церковный хор. Тысячи монахов на специальной территории. Сергей взглянул на колоссальную арку на южной стене собора - именно вокруг неё здание строилось изначально. Арка более походила на ворота, однако без каких-либо дверей, или даже на портал из сказок. Отец Валентин начал читать молитву, люди в миг пали на колени и начали трепетно шептать. Как костяшки домино они наклонились, сначала в центре, затем на окраинах собора, после чего завидевшие это прихожане, что толпились у дверей снаружи также опустились. А за ними по цепи и вся Вятка. Нагнулся и сам регент, повторяя тихим шепотом давно заученные строчки святых слов. Он представлял, как сам будет наречен святым, за тот тернистый и мучительный путь, что он прошел создавая царство божие на земле. Это не было алчностью или тщеславием, он не хотел славы. Он лишь хотел, чтобы его путь вдохновлял потомков на подвиги во имя Христа, как самого Таборицкого вдохновляли святые вроде апостолов или императорской семьи. Таборицкий мечтал, что когда-нибудь Россия достигнет того уровня очищения, когда каждый русский просто не сможет не быть таким чистым и благородным, каким в прежние времена могли быть только святые. Таборицкий верил, что когда очищение России будет триумфально завершено он сможет обратить свой меч не просто на весь остальной мир, а на другие миры. Божьем благословением его империя покорит звезды и устремится в бесконечность. Быть может там, в глубинах черной мглы, он сможет встретится лицом к лицу с создателем до того, как отправится в царствие небесное. Вероятно, кто-то посчитал бы это попыткой перехитрить бога, но это была лишь попытка проверить реальность появившейся в голове гипотезы, к тому же регент знал – пути господни неисповедимы, и эта неисповедимая непредсказуемость дает право попытаться сотворить нечто безумное по мнению не знающих света божьего несчастных нехристей. Сколь безумной казалась безбожникам идея о возвращении Алексея… Тем не менее праведники не на секунду не сомневались в регенте, ибо без сомнения эта идея была спущена ему сверху. Сам бог хотел этого и именно Таборицкий стал ретранслятором его воли. Быть может и идея об очищении вселенной, в поисках всевышнего тоже ниспослана в голову регента самим господом-богом? Еще через две минуты пространных размышлений регент все же решил вернуться к реальности. Полноценно окинув храм всеми своими органами восприятия, Таборицкий каждой частичкой своего тела снова впитал уже до боли знакомые чувства, звуки церковных песнопений, шуршащего шепота прихожан, взмахов кадильниц и ели слышного треска и шипения зажжённых свечей, плотный запах сгорающего фимиама и воска, вид золота и огоньков все тех же свечей в туманной дымке ладанового и свечного-же дыма. Все это регент видел тысячи раз. Еще с раннего детства. Вдруг прямо в помещении начал завывать непонятный ветер. Вой и гул начал заглушать привычные звуки, рассеивать привычные запахи, размывать привычные виды. Порывы не пойми откуда взявшейся стихии стали столь мощны, что и прихожане, и священнослужители начали отвлекаться от своего дела. По залу пробежал совершенно непонятный шепот за секунды перекатившийся в панические вопли. Кадильницы попадали на пол, хор сначала начал фальшивить, а затем и вовсе перестал петь, прихожане казалось собрались уходить. - Продолжайте делать то, что положено! – вскрикнул регент так громко, что его слова, многократно отразившиеся от стен собора, начали своей громкостью шатать стены этого самого собора. – Мы пройдем выпавшие нам испытания, ибо мы русские и с нами бог! Порядок вновь вернулся. Вновь зазвучал хор, вновь зазвучали молитвы, лишь пробравшаяся внутрь рукотворного сооружения дикая стихия продолжала бушевать. Ветер был столь силен, что взымал в воздух многокилограммовые иконы, сорвавшиеся десятитонные колокола летали по храму как листы бумаги. Однако ни одна свеча, что находилась в руке у прихожанина не вылетела из рук и даже не потухла. В вихри и торнадо закручивался обжигающий золотистый песок. Кружась и вертясь в буйных движениях, будто бы танцуя вальс, вихри скакали по храму туда и сюда. Под куполом собрались черные тучи, огромные, они заслоняли собой все росписи на куполе. Из туч пристальным пожирающим взглядом на прихожан смотрел казалось сам Люцифер. Воплощение зла разошлось в жутчайшем разрывающем душу и сотрясающем стены истерическом и громовом хохоте. Однако для прихожан этот рвущий барабанные перепонки рев казался столь тихим, что даже простая, тихая молитва, произносимая себе под нос была много более отчетливой и звонкой. Кромешная тьма стала раскидывать во все стороны багровые молнии. Они превращали колонны в груды камней, прожигали стены купола насквозь, оставляя оплавленные следы, однако не приносила никакого вреда собравшимся внутри людям. Из тучи на землю полился дождь, кровавый дождь. Капли алой жидкости падали на пол, оставляя закопчённые лунки и пар, будто бы это сильная кислота. Но людям не было дела до демонической стихии, кровавые осадки они стряхивали с себя как гуси воду. На бело-золотых рясах батюшек не оставалось и следов. В след за каплями крови с неба посыпалась саранча и гнилые свиные туши, но на пути к земле они… нельзя сказать, что они испарялись, поведение их в пространстве было совершенно неописуемо, но фактом было то, что никакого вреда собравшимся в храме рабам божьим они не наносили и нанести не могли. Даже смрад гнили, который должен был заполнить помещение, совершенно не чувствовался, проиграв привычному ладану и воску. По небу заскакали черные всадники. Металлическим блеском и кровавым оттенком переливались их секиры, копья алебарды, сабли и прочие орудия смерти. Стук копыт нечестивых скакунов больше напоминал мерзкое жужжание и шелест крыльев мух и тому подобных гадов. Демоническое ржание коней, выбравшихся из глубин ада должно было вымораживать и внушать ужас в сердца даже самых смелых и стойких, но в реальности почти не замечалось занятыми православным ритуалом людьми. кружась адским колесом всадники смерти пикировали на землю пытаясь нанести смертельный удар какому-нибудь сыну божиему. Не в силах противостоять воле создателя их клинки лишь с ослепительной вспышкой раскалывались на обломки, не способные нанести урон никому, кроме самого демонического отродья. То и дело осколки тяжелых доспехов адских всадников падали на землю, разбиваясь на тысячу мелких осколков, обращавшихся тараканами, змеями и прочими богопротивными гадами, при том не нанося людям никакого урона. Зал затмила пелена зеленого дыма, а пол раскололся трещинами, из которых шел тускло-алый свет, пульсирующими струями лилась черная кровь и гной, доносились крики и расходился отвратный запах. Из трещин начали вылезать демоны, среди людей заходили монстры: высокие фигуры с пустыми глазами, из которых лилась черная жижа, маленькие отродья с челюстями, полными сотнями острых, как лезвия бритвы, зубов. Существа, выглядящие как адские порождения, слепленные наполовину из зверей наполовину из уродливых детей, кои обычно рождались у переживших газовую атаку матерей. Безликие фигуры. Восьминогие уродцы, сделанные из фарфора и в тоже время покрытые в отдельных местах покровом из вгрызшихся в гниющую покрытую нарывами плоть мух. Сколь бы ужасны не были эти существа, люду было абсолютно наплевать на это. Понемногу буря начала стихать, уходили ужасающие гротескные образы, развеивалась туча в небе, затянулись раны в полу. Лишь на регента нашла тьма, окутала его с головой, он почувствовал будто бы прибит ржавыми гвоздями к койке. Черная смола поглотила его перенеся в мир где не было ничего кроме этой смолы. Прилипший к ней, дергающийся в бесконечных конвульсиях регент на миг подумал, что это бог от него отвернулся, подготовив для Таборицкого персональный ад. Прямо на его плоти кривым ножом невидимая рука будто бы вырезала слова: «Носители веры. Праведники. Монахи. Со своей памятью вы мертвы, заморожены. Потеряны в настоящем, которое никогда не пройдёт. В этом вся магия сущего. Вера вечна Как пламя, сжигающее тьму…» Стиснувший зубы от боли, регент не смел кричать, он лишь тихим шепотом взывал к богу. - отче наш… «Жизнь — это плоть на костях, конвульсирующая над землёй» - пронзительным визгом эта фраза прошла сквозь голову Таборицкого как экспансивный снаряд, разрывая её на мелкие кусочки изнутри лишь для того, чтобы неведомая сила через не прерывающуюся не на миг мучительную агонию регента собрала разум обратно. «Узри же, порожденный!» - разлетелся эхом в голове регента голос. В черной смоле проступили отельные пятна белого, тем не менее мир все еще напоминал гротескное безумие. Мир был будто бы плоским и размытым, как черно-белая акварельная картина на которую плеснули воду, размывшую и расплавившую и без того нечеткую картину. «Отче ваш… бог. – голос в голове разразился хлюпающим прерывистым смехом, схожим с предсмертным воплем агонизирующей гиены. – Бог стар и безумен, он потрошит себя бритвой в заброшенном доме, одинокий и никому не нужный». Бестелесная сущность регента шугнула в двухмерное нечто. Пятна белого и черного вырисовывались в некое подобие чего-то из нашего, реального мира. Старый недостроенный дом, как только нечто столь незавершенное и несовершенное могло существовать в идеальном и завершенном мире, что создал господь… Пред регентом предстало консультирующее тело, завернутое в белые обмотки гнилых бинтов и простыней, раскрыв широкий рот он в непонятных движениях водил руками туда-сюда. Непонятное, еле слышное хлюпанье и хрипение вырывалась из огромной черной дыры, что по-видимому служило этому монстру ртом. Названый таинственным голосом «богом» существо шаталось на своем месте, не в силах сдвинутся со своего напоминающего инвалидную коляску сидения. Прикованный к стягивающимся на его тщедушном теле простыням, он то и дело то завывал сильнее, почти переставая двигаться, то наоборот замолкал и начинал отчаянно брыкаться. В бесплодных попытках сорвать со стен белые полотна и освободится он уже совершенно отчаялся. Вдруг в его руках появилась бритва. Старое ржавое лезвие давно скривилось и потеряло металлический блеск, но все ещё оставалось невероятно острым. Несколько движений исполосовали импровизированную робу существа. Качаясь то вперед, то назад создание резало и потрошило свое тело, вероятно оголяя внутренности, которые, однако, невозможно было разглядеть в этом мире, где спектр размытых красок ограничивался лишь черным и белым, без каких-либо оттенков между ними. Белые тряпки пропитались насыщенным черным цветом. Изо рта, если эту дыру так можно было назвать, полилась черная как ночь субстанция, напоминающая обычную влажную землю после дождя. Затем субстанция, служившая по видимому этому существу кровью, начала вытекать и из тела, но будто бы не в тех местах, где существо нанесло себе раны. Землеподобная кровь текла и текла, орошая ступни монстра и наконец «бог» вероятно окончательно умер… - Хватит своих фокусов, антихрист! – заорал регент. – Тебе не отвернуть меня от света божьего, своими лживыми ведениями ты не введешь меня во грех. – вопил Таборицкий, сам не до конца доверяя своим словам. Его тело, его разум, само его естество поразили конвульсии, припадок происходил и без каких-либо внешних признаков, вроде беспорядочного дерганья его несуществующего тела. Горькое чувство сомнения и тревоги лилось из его нутра через край, казалось, кровь в нем, если она конечно была стала землеподобной, почернела и огрубела, застыла в его венах, закупорив или даже разорвав их. Сам в то не веря, Таборицкий крикнул в адрес загадочной силы, приволокшей его сюда: - Твои иллюзии не сломают веру мою! – регент и не знал, слышит ли его загадочный автор сей постановки. – Я до последнего верен богу, сыну его Христу, я верен святым, и я верен… Изо рта регента повалила земля песчинки и скрипели на его зубах, на глазах выступили слезы. Его горло расцарапывали мелкие, но острые камешки. Отплевываясь от земли он пытался выдавить из себя последнее слово. Казалось поток черной земли бесконечен. Дающая жизнь всему сущему, она забирала самые важные в жизни регента секунды, что он должен был потратить на важнейшее слово. Поток земли исходящий из Таборицкого начал заполнять все пространство вокруг него. Поначалу ему казалось, что груда земли просто раздавит его тщедушное тело, но непостижимые законы этого пространства создали эту землю не столько жесткой, сколь вязкой. Регент рисковал утонуть в земле. Он прорывался вверх, по крайней мере в ту сторону, что казалась ему верхом. Вдруг он заметил, что земля из него уже не сочится. Преодолев свою потенциальную могилу, оказавшись на поверхности земляного моря, ощущая подступающую к его горлу землю регент выкрикнул: - Алексею! В тот миг все исчезло. Исчезла и земля, и небо, и бог и бритва, и сам без того уже бестелесный Таборицкий. Осталось лишь белое, притом кристально чистое и ясное ничего. - Раствориться в этой пустоте было бы приятно? Не так ли, сын мой? - О, милостивый творец, я не могу здесь оставаться… - Нет нужды объяснять, мне все известно. – голос господа слышался регенту его собственным голосом, голосом в голове. Слышался протяжным эхом и мудрым тоном всевышнего, что един, но в то же время присутствует в каждом из нас. – Твой крест тяжел, но ты несешь его, ведь это твой крест, настанет день, и он станет легок и тогда ты сможешь принять свою судьбу таковой, какой она тебе уготована… Белое пространство начало обретать черты знакомые регенту, тут и там появлялись линии и знаки нашего мира. Окончательно придя в себя, регент очнулся на полу посреди храма святого Николая. Нашествия демонов как не бывало, храм будто бы только что отстроили и вычистили. Таборицкий огляделся по сторонам. Его окружали сотни людей, лишь поднявшись на ноги он увидел ровно в центре храма, напротив иконы собственного отца, мальчика. Одетый в белую робу, мальчик лет тринадцати лежал прямо на полу, и хоть его внешность была совершенно непримечательна, Таборицкий моментально узнал цесаревича. - Ваше высочество… - проблеял он, выйдя из толпы. Регент нагнулся и обнял Алексея, что было сил. Мальчик кажется пришел в сознание. Регент закрыл глаза, представляя лучшее будущее… *** Будто бы сделанные из свинца, веки Таборицкого неохотно приподнялись, встав с пышной кровати он вспорхнул в ванную, окрыленный мыслями о светлом будущем. «Тем не менее, Россия еще лишь на пути к очищению – вернулся из мира грез в реальность Сергей - а до того наиболее насущным вопросом будет то, как её правильно очистить. – по дороге в ванную Таборицкий выхватил небольшой листок со стола. – что-ж посмотрим, «конференция по вопросам отчета Вяткинского химического института», кажется это про то интересное соединение на основе трифторида хлора. Кажется, ему даже успели придумать имя, как же его… Таборит, точно!» - Звучит любопытно, с него и начнем! – в слух произнес Таборицкий, он уже давно не чувствовал себя таким энергичным и инициативным, лишь одно ночное напоминание о том, за что он трудится и борется, будто бы давало регенту крылья.