Не Ваш

Чайный дом «Верба» ломился от посетителей накануне Яблочного спаса. Хозяйка чайной — приземистая женщина лет пятидесяти разносила по столикам, спрятавшимся за огромной печкой, яблочный сидр и шанежки, приготовленные только-только. В руках у неё был поднос с росписями неизвестного мастера, но хозяйка шествовала с ним, будто это была работа известного мастера из города на Лисьей горе.* Подойдя к ближайшему столику, она подбоченилась и стала бойко расставлять напитки и выпечку перед двумя мужчинами. Один из них сидел в позе с вытянутой рукой, как будто держа папиросу, которой у него не было. Лицо его выглядело посеревшим то ли от извечной грусти, что возникает из-за безделья, то ли от недостатка сна. Чёрные волосы с проседью были уложены лаком в попытке скрыть серебро, присущее его возрасту. Засаленный камзол из некогда дорогого сырья выглядел уже не как из ателье, а ботинки из дубленной кожи «просили каши». Его собеседник выглядел ещё более «непрезентабельно»: борода клочками, багровый оттенок лица как у пропойцы (коим он и являлся), пальцы, скрюченные в подобие кулака, лежали поверх измятой газеты. Его одеяния было похоже на костюм лавочника, который собрался утром открывать своё заведение, но заблудился, потерял память и провёл несколько ночей под городским мостом. — Настась Львовна, ить, Вам, стоило бы порасторопней-с быть с гостями. Чай, ить, постоянные-с клиенты в вашем чай-доме — обратился второй (будем звать его «заблудшим лавочником») к хозяйке чайной, когда она закончила расставлять перед мужчинами сидр и шаньги. Анастасия Львовна не дёрнула и бровью на столь дерзкое замечание, лишь хмыкнула и удалилась в кухонную часть дома. «Заблудший лавочник» повернулся всем корпусом к спутнику (будем звать его «засаленный мещанин»)*. Своим подобием кулака он попытался зацепиться за рукав камзола мещанина, опустил голову на грудь и состроил гримасу оскорбленной добродетели. — Захар Петрович, ить, что за нравы у этой женщины-с? Мы как два порядочных джант…джинт…тьфу! Англицкие словечки эти-с. Как два порядочных господина сидим и ждём-с, а она? Ить… — Лысько, не время до твоей зазнобы. У меня у самого на сердце такая трагикомедия, ты бы знал. Но сидр всему поможет, поможет… — «засаленный мещанин» отдернул рукав от подобия кулака «друга» и взял кружку с сидром, посмотрел в него, надеясь найти истину на дне. — Ить, что? Дама-с? Да, они такие-с… Взять даже эту — Настась Львовну, я за ней и так, ить, и этак… А она нос воротит-с! Засаленный мещанин ничего не стал отвечать своему закадычному дружку Лысько. Часто они вот так сидели и выпивали в чайном доме. Он, конечно, чайный, но наличие фруктового хмеля никто не отменял. Если Захар Петрович ходил в подобные заведения, чтобы пропустить кружку-другую, то Лысько (которого он и встретил здесь же), ходил смотреть на хозяйку «Вербы» и вздыхать по тому, что его никто «ить, не считает приличным человеком!» Вообще, Захар Петрович даже имени Лысько не знал, тот представился тогда: «Лысько-с, господин», ну и Бог с ним. Тот был для мещанина своего рода живой мебелью, дополнением к интерьеру, когда охото сидеть не молча, но и умных бесед не вести. А Лысько большего и не требовал, да и предоставить не мог. Главное, оплатить ему кружку сидра и закуску, а дальше по накатанной: жалобы на Настась Львовну и несправедливость по отношению к «его приличности-с». Кем служил и чем жил этот человек с лицом пропойцы, Захара Петровича не волновало, но видно было, что Лысько скорее мещанин, работавший раньше в лавке или бакалее, чем бывший бюрократ или военный. Об этом говорили и его манера речи (с вечным «ить», непонятно что означающим) и манера навязывать окружающим то, чего нет. Этим августовским вечером Захар Петрович зашёл в «Вербу», чтобы в обстановке болтовни Лысько и суеты хозяйки поразмышлять над вопросом «чрезвычайной решительности», как он выразился сам для себя. Он думал: делать ли предложение руки и сердца женщине, что занимала его голову после мечтаний о новом камзоле и размышлений о цвете обоев в его махонькой квартире. Евдокия Мажина или «Дусяша» (как он ее называл в минуты, когда он чувствовал — «нежность пришла») была работницей текстильной мануфактуры в их уездном городе. Дусяша познакомилась с Захаром Петровичем случайно: относила ткани соседке нашего мещанина и столкнулась с ним у парадной лестницы, когда он выходил покурить несуществующую папиросу. Евдокия не обратила внимания на мужчину, но на обратном пути не сопротивлялась, когда Захар Петрович остановил ее и предложил прогуляться немного по дороге до ее мануфактуры. Как он догадался, что девушка работает на фабрике? Просто: в их городке все знали о труженницах, которым обязаны приличными нарядами дамы, но которые не могут сами себе их позволить. Характерная одежда, не знающая часто обновления, быстрые движения и взгляд исподлобья — все выдавало в «Мажина, Евдокия Мажина» работницу мануфактуры. Так и завязалась их тихая «любовь»: она относила заказы местным модницам, а редкими свободными вечерами ходила к своему «грамотному»Захару в надежде, что он обучит ее чтению и письму. Но Захар Петрович обучил ее лишь колючим и мазким поцелуям (когда не брился) и пыхтению над ухом в попытке сказать что-то изящное с примесью то ли французского, то ли итальянского (коих он не знал). Подобную пошлость Евдокия принимала за «робкую» образованность, когда стыдно хвастаться своими знаниями, но чуточку «приправить общение» можно. Их отношения длились уже полгода, «Дусяше» нравились вечера в крохотной квартире с обоями цвета чугуна и столиком, на котором не менялась книга — «Отцы и дети». Захар же Петрович понимал тягу Евдокии к жизни, которая казалась ей беззаботной — ведь он не трудился целыми днями напролёт, не бегал как она с огромными паками тканей. Но он был птицей скорее низкого полёта, которая знает, что до ястребов ей никогда не дотянуться. Сделать ей предложение и свить гнёздышко с белорукими малышами, вещами под китайскую роспись и портретами камелий на стенах? Он бы мог, да зачем? Дусяша и так довольна, а жить припеваючи вдвоём тяжелее, чем одному. Захар Петрович это понимал, потому поцелуи и пыхтения представлялись ему лучшим развитием сюжета их заурядного романа. Но все же просто пользоваться наивностью и искренней верой Дусяши в него он не мог, ведь как представлялся ему свой собственный образ — «благородный человек» не может безропотно соглашаться с велением своей похоти, даже не стараясь поступить честно. Оттого и душевные «терзания» Захара Петровича поставили его перед выбором: быть честным мужчиной и венчаться с той, что готова терпеть его поцелуи или быть негодяем в ее глазах, но не сильно порицаемым в обществе.  — Лысько, расплатись — наш мещанин бросил монеты на стол, а сам застегнул пуговицу на камзоле, расправил плечи так, будто имел военное прошлое и зашагал прочь из чайной. — Захар, ить, Петрович… Вы куда-с? Надумали-с? — кричал Лысько в догонку, а сам накрыл подобием кулака монеты. Он даже не встал с табурета, чтобы попрощаться с «другом». Захар Петрович вышел из «Вербы», посмотрел вверх на небо, надеясь получить знак «свыше», покрутил носком ботинка по земле и отправился по улице Спасской по направлению к мануфактуре. Он надеялся, что, встретив «Дусяшу» после трудового дня и взглянув в ее глаза цвета дубовой коры, он примет решение.