Не Ваш

По улице, вымощенной крупными кусками сланца, неспешна, пружинистой походкой шёл мужчина. При первом взгляде, особенно если Вы забыли надеть пенсне, можно было дать ему лет сорок. Но при сфокусированном взгляде к этой и без того солидной цифре люди смело прибавляли добрый десяток. Издали его могли принять за отставного военного, таким уж стройным и «выправленным» он казался, однако, Захара Петровича сближала с поручиками и генералами лишь тяга к преувеличению собственной значимости. Руки были вытянуты вдоль туловища, так что не болтались на ходу. И это тоже было отнюдь не отпечатком прежней дисциплины, скорее, нервной привычкой сдерживать собственные движения. Захар Петрович сам не понял, почему направился вдоль по Спасской в направлении текстильной мануфактуры. Он уже прошёл храм Святой Анны, что был построен предком теперешнего фабриканта. Он понимал, что не намерен ждать выхода «Дусяши» с завода, она могла освободиться в любой момент, а могла провести ночь за работой. Да и что за стиль — встречать работную девушку, как благородную даму. Будто бы движение в нужную сторону помогло бы ему привести мысли в порядок и принять решение. Была у Захара Петровича тяга преувеличивать «магическое значение чужой воли» в настройках изменений собственной жизни. Он бы обрадовался, если бы увидел свадебный кортеж у храма с выходящей из него обвенчавшейся парой. На его языке «магии» это бы означало, что чья-то воля ему намекает на вектор правильного разрешения его «деликатной ситуации». Но, не встретив ни свадьбы, ни похорон, мещанин завернулся в Стремянной переулок и, завидев, знакомую вывеску «Ателье» и фасад, ускорил шаг. Всем известное «Ателье», занимавшее в доходном доме три этажа, с парадного входа принимало посетителей для пошива нарядов для особых случаев. А вот посетители, знавшие явки и пароли от чёрного входа, сами создавали «особые случаи», точнее у них у всех был этакий «особый случай». Заходящий с чёрного входа банкир мог запросто «снять мерки для нового костюма» в компании очаровательной дамы. «Забрать заказ» означало желание провести часок в плотских утехах с молодой девицей в прозрачном пеньюаре, а «подшить устаревший фасон» стремились многие мужья, забывшие через многие годы брака как выглядит женское тело без множества слоев рюшчатой ткани. Попросту «ателье» было публичным домом. Захар Петрович не то, чтобы был здесь частым «гостем», но порой после вечера с Евдокией, ему необходимо было «отринуть доводы похоти». С «Дусяшей» дальше поцелуев не заходило, а потребности плоти можно было удовлетворить без падения в глазах «милой душки», которая бы не перенесла столь бурного поворота в сюжете. Она не была наивной, чтоб не понимать желаний состоявшегося мужчины, когда он обнимал ее за плечи и шептал непонятные ей фразы, но отдаваться ему без твёрдого уверения в «честности» их отношений не могла. Сейчас же Захар Петрович взошёл по лестнице чёрного входа с целью «подшить лацкан», дабы при встрече с Дусяшей избежать «недостойных мотивов» при принятии «чрезвычайного» решения. Он постучал, ему открыла горничная в выглаженном переднике. «Ателье» хоть и было публичным домом по своему содержанию, стремилось поддерживать вид приличного заведения. Горничная привыкла пропускать мужчин всех мастей и возрастов в «гостиную», где за столом ожидали посетителей «швеи и мастерицы». Захар Петрович тут же увидел свою постоянную «портниху» — белокурую Сесиль. На самом деле, Сесиль была Зоей. Непонятно, за что ей дали «псевдоним» с намеком на что-то французское и утонченное. То ли тонкий нос с едва заметной горбинкой, то ли природная картавость побудили хозяйку «ателье» представлять ее Сесилью. Сама Сесиль считала себя истинной поклонницей Франции (Парижа, так как кроме него не знала иных городов другой страны). Носила низкие лодочки на шпильке, атласный халат салатового цвета и сооружала прическу «-корзинка» из пышных волос. Сесиль оживилась, увидев Захара Петровича, изящно вспорхнула (насколько ей это представлялось), подбежала к нему и, привстав на цыпочки (чего не требовалось), чмокнула своего «Сезаре» в щеку. Раз уж Зоя была Сесилью, то Захар Петрович увидел в своём имени сходство по звучанию с именем римского полководца и решил представиться Цезарем. Сесиль по-привычке исковеркала это прозвище на свой псевдофранцузский манер, и он стал «Сезаре» на время пребывания в публичном доме. — Бонжор, Сезаре, милый… — Сесиль встречала его не как «работница ателье», а будто горячо любящая своего кроткого мужа жена. — Сесиль, пройдём к тебе. — без лишних «сантиментов» и приветствий предложил Захар Петрович. Сесиль задорно ему улыбнулась, взяла за руку и повела в комнатку на втором этаже. «Сезаре» нравилось в комнатке, где стояла кровать, заправленная цветочным бельём, и одиноко светил торшер (тоже на французский манер), лишь картина над кроватью. На ней был изображён букет только что сорванных на поле ромашек. Казалось бы, художник изобразил цветы за одно мгновение, пока они не успели опустить свои головы-бутоны. Изображение в нежно-голубом, зелёном, желтоватом цветах смотрелось дико в подобной обстановке, в комнате, где Сесиль продавала «любовь» не одному мужчине в день. Сесиль опустилась на кровать, села, сомкнув колени и откинув голову в сторону, будто стесняясь происходящего. Она считала себя если не превосходной, то хотя бы сносной актрисой, чтобы сыграть смущение и напускное целомудрие. Всего-навсего, ей давно были известны пристрастия «Сезаре», который любил первым после минутного знакомства со знакомым интерьером подойти к женщине и положить ей руку на шею, склониться к ней и заглянуть в глаза с читаемым выражением: «я бы не хотел, но…» Приходил в «ателье» Захар Петрович по собственному желанию, однако, стремился оправдаться в глазах той, кому эти оправдания были ни к чему, скорее даже, мешали. И в этот раз Захар Петрович привычно полюбовался на ромашки, затем подошёл к Сесиль и со словами: «Сами знаете, приходится», погладил ее шею, обнаженную и смоченную лёгким парфюмом (хозяйка настаивала, что достала французские!) Сесиль обвила шею «Сезаре» своими полноватыми с покатыми плечами и тонкими запястьями руками. Захар Петрович оставил на ее шее пару дежурных поцелуев и, повалив на цветастое белье, начал свои потуги в «низвержении воли похоти». Через некоторое время торопливых и резких движений, а также звуков, от которых ромашки с полотна завяли бы, Захар Петрович встал с кровати, поправил камзол (который он даже не снял) и уставился на картину, будто прося прощение за своё «падение» перед нежными полевыми цветами. Сесиль с выражением довольстве на лице, что появляется после хорошо проделанной работы, надела вновь атласный халат и стала искать флакон с «парфюме» (как он коверкала опять же), дабы обновить «достойный вид». — Сесиль, а Вы мечтаете выйти замуж? — внезапно обернулся к ней «Сезаре», успев сложить пальцы в привычном ему жесте (с невидимой сигарой). — О, Сезаре, если Вы хотите мне предложить… — Сесиль удивленно раскрыла глаза и застыла с флаконом в руке. — Речь не о Вас, Сесиль…точнее о Вас в широком смысле. Все ли молодые женщины мечтают обзавестись мужем. Может это все придумки? — Сезаре, я мечтаю о том, чтобы обо мне говорили, будто я первейшая из модниц прямиком из Парижа — произнесла Сесиль с коверканием. — Муж… зачем? «Парфюме» мне может достать и наша любезная Мадам (так она звала хозяйку «ателье»). Удивительную правду открыла Сесиль Захару Петровичу. Девушки и женщины из низших сословий не мечтали о замужестве как о состоянии, привычном для чувства и привязанностей. Замужество было путём решения вечных проблем: нищеты, голода, отсутствия спокойной и размеренной жизни. Хотя Сесиль и работала в «ателье» не первый год, этого нельзя было прочитать на ее вечно игривом и слегка простодушном лице. Ей было двадцать, она любила менять наряды и сооружать прически, которые подглядела в «модных журналах». Но жизнь обладательницы «желтого билета» не была беззаботной, казалось, что ее веселье и легкий нрав — всего лишь следствие глубоких травмирующих событий, которые стираются из памяти, дабы не отравить все оставшиеся годы. — Мне нравится Ваша картина. Вдохновляет… как говорят поэты— стыдливо заметил Захар Петрович. — Ха-ха, эта милейшая картинка досталась мне потому, что натюрморты и изображения красивых господ висят в комнатах у моих «подруг» — усмехнулась Зоя-Сесиль. — Что ж, ромашки как ромашки, не может же стена быть, как это… «обнаженной», когда я принимаю гостей. Захар Петрович не ответил. Лишь ещё раз кинул взгляд на картину, нарочито аккуратно оставил деньги на кровати, резко открыл дверь и поспешил покинуть публичный дом.