Не Ваш

«Двина впадает в Белое море, раньше я знал это из карт, теперь увидел собственными глазами. Я любовался слиянием грандиозной и большой вод ранним утром. Сегодня мне предстоит разговор с семьей поморов, отец и старший сын выходят на промысел ежедневно. Я бы отправился с ними на лодке, чтобы прочувствовать суровый рыбацкий быт, если они согласятся. Здоров, ощущаю себя целостным и надеюсь на возвращение с альбомом из зарисовок поморской жизни. Обнимаю, Ваш Витя. 13.04.71» Мужчина закончил письмо супруге, положил его за пазуху и вышел из дверей светелки. На резном балконе поморского дома он встретился с хозяином дома — престарелым рыбаком. Он давно не выходит в море, его заменили на поприще сыновья, он же ходил приглядывать за стихией, что несла лодки его детей, даря порой целую тару рыбёшек, а иногда оставляя их ни с чем. Старик происходил из рода раскольников, что в никонианское время бежали на север. Староверы давно привыкли к беломорскому климату, особому сиянию ночей и пристальному интересу к ним путешественников из центральных губерний. Вот и дворянин с записной книгой стремился разгадать тайну их быта и веры: описывал дома, местные порядки, чёркал словечки, что поражали его, расспрашивал о «древностях» и гонениях властей. Пахом Иваныч принял в своём доме «барчука», помогал наладить контакт с деревенскими. Виктора больше всего интересовали обычаи поморов, связанные с их ремеслом, с зодчествам и устройством культовых мест. Дома, выстроенные в несколько этажей, выглядели исполинами, особенно с изогнутыми коньками, высоким крыльцом и рядами окон. Из этих домов в море выходили рыбаки, маяком для которых часто служил крест с двухскатной крышей* на прибрежном холме. Последний приют души староверов находили на лесных кладбищах, где над могильной ямой ставили резные столбики с киотом, которые походили на древних идолов предков-славян.* Видел дворянин и целые лодки, принесённые на могилу рыбака, сети и гарпуны. Все это производило на Виктора Волькова неизгладимое впечатление, он описывал каждую деталь в дневнике, надеясь затем передать эти записи Географическому обществу.* Жизнь раскольников была секретом для многих обитателей империи, так как сохранился ещё тот дух гонений на тех, кто предпочитал скрываться в лесах, чем предавать «древлее благочестие»*. Но не знал путешественник, что его записи не будут опубликованы и уйдут в архив на долгие годы, его описания покажутся ученым мужам «полным сочувствия к языческим традициям раскольников». На этот апрельский день Виктор хотел отправиться на ловлю рыбы вместе с рыбаками. Но Пахом Иваныч сообщил ему, что сегодня из-за непогоды мужики не рискнут выйти на воду. Вольков не сильно расстроился из-за такого исхода дела, теперь появился весомый повод отправить письмо супруге, не откладывая. Он написал его не из побуждений тоски по объятиям и голосу жены, а из уверений чувства долга. Он подписывал короткие письма «Ваш Виктор», но такая подпись стала обыденностью и формальностью. Шесть лет семейной жизни не дали иного результата, чем желание сбежать из особняка надолго и в скитаниях, полных встреч и неизвестности, провести столько, сколько возможно. «Ваш» раньше означало для Лизы и Виктора желание проложить между ними нить чего-то понятного только им двоим. После свадьбы период притирки прошёл удивительно гладко: никаких упреков, тихая покорность Лизы во всех вопросах, вплоть до ежедневного расписания и хозяйственных покупок, безынициативность в общении, которая являлась скрытым безразличием. Порой Виктору казалось, что его супруга так и не оправилась от потрясений первой брачной ночи. Она не выражала затем никаких сомнений в моменты близости, происходящих редко и всегда начинающихся с действий Виктора. Она была похожа скорее на куклу, исполняющую определенную задачу в руках фокусника, чем на любящую женщину, которая ценит мгновения блаженства в руках милого. От этих мгновений близости детей так и не появилось. Елизавета надеялась зачать, чтобы окончательно отстраниться от «супружеского долга за закрытыми дверями» и посвятить себя материнству. Когда этого не произошло, она замкнулась в себе, сидела в своём кабинете и проводила одинаковые вечера в компании книги или рукоделия. От их общих интересов не осталось и следа. Разговоры о судьбах российских сословий, волевых качествах правителей и превратностях истории сошли на нет. Прогулка по Москве в их медовый месяц осталась в памяти единственным ярким пятном, когда они беседовали и спорили, не бросая друг на друга обиженные взгляды. В нынешнем положении разочарование в супружестве наложились на все: разногласия по поводу истории накладывались на склоки в быту, каждодневное непонимание в мелочах вроде надолго оставленного окна или не той тональности голоса в разговоре. Нежная дружба, которая из связывала по началу, не смогла стать фундаментом брака. Это было сожительством по разрешению церкви, но истинные «зёрна» супружества не проросли. В письмах Виктор Владимирович сохранял дружеский тон, будто писал другу, а не опостылевшей жене. Описывая величие северной природы и случаи знакомства с обитателями сурового края, он надеялся, что Елизавета по крупицам восстановит свою благосклонность к нему, проявит интерес и рвение к общению вне обид и горечи ее «неудачного выбора», как она уже выразилась однажды. Не на все записки Виктор получил ответ из семейного особняка, но не переставал описывать то, что видел. Возможно, при возвращении в город чувство отчуждённости между ним и «подругой» будет меньше. Отправив письмо, Вольков решил пополнить записи в альбоме зарисовок северной жизни. Он отправился в обход по деревне, надеясь наткнуться на занятия, которые есть у всех народов, но у всех различаются. По дороге от дома Пахом Иваныча ему встретилась группа ребятишек, которые по очереди задавали друг другу вопросы, изображая звуки разных животных. Вот старший из ребятишек лет восьми изображал олениху, которая потеряла детёнышей. Три девчонки и два парнишки, все на лицо погодки, пытались отгадать. Долго же олениха звала оленят, его товарищи по игре не могли дать правильное определение животному, а может, просто водили за нос старшего. Игра закончилась, когда паренька позвал отец в амбар, остальные ребятишки разбежались в стороны, крича на всевозможные лады: олени, утки, тетёрки… Виктор Владимирович испытал удовольствие, видя такую непосредственность в действиях детей, он бы желал так же бегать, уподобляясь детёнышам лесных и морских обитателей, не зная бед угасших чувств и разочарования в собственном выборе.