Не умел. Нравилось

Фёдор раздражать умел. Дазаю не всегда удавалось это признавать. Виток неаккуратной буквы, случайно зашедший за поля. Сломанный кончик грифеля. Отсыревшая сигарета. Тёмное пятно на кармане плаща. Насмешка в чужих глазах. Дазай это не переносил. Жал ногтями на кожу ладоней до багровых следов, жмурился от боли и пытался себя отрезвить. Перебирал в пальцах бластер каких-то таблеток в кармане и случайно выдавил почти все (позже с отчаянным Dur-rak, подхваченным от Неизвестного русского с непроизносимой фамилией, приходилось собирать их обратно). Нечаянно сломал рабочую ручку, выслушав не один упрек в свою сторону о надоедливых щелчках. И ничего не мог с этим сделать. Оттого и раздражался. Фёдор был лучше. Фёдор раз за разом обводил его вокруг пальца и всё равно выходил сухим из моря сплошного дерьма, в котором сам Дазай под подбородок уже утонул. Фёдор заставил его водить руками в смердящей жиже в жалкой попытке нащупать хоть соломинку, хоть спасательный круг, хоть, на крайний случай, водоросль — лишь бы не потонуть окончательно. Тщетно. И Дазай умело лгал даже самому себе, что он об этом не догадывается. Монстр непонимания мёртвой хваткой сжал в лапе его сердце. Сжал с силой, проткнул когтями и пустил кровь, по капле падающей на кафельный пол безразличной дазаевской души. Кап-кап-кап. Стук молотком бил по вискам. Эхо шуруповёртом сверлило барабанные перепонки. Дазай жмурился от безысходности. Эта ленивая ухмылка. Этот вкрадчивый голос. Этот нечитаемый взгляд из-под расслабленных век. Этот тихий смешок, что зубами сотен крыс взгрызался в корку мозга каждую их чёртову встречу. Всё раздражало. Всё выводило на эмоции. Дазай это ненавидел. В нём жертвенности с ноготок, это отрицать было бы глупо. Потому что это не клишированный сказ про самоуверенного питона и бедного кролика, загнанного в угол. Потому что это история про двух волков, медленно бродящих по кругу, скалящихся, рычащих, но даже не пускающих в ход когти. Бессмысленно? Жалко? Чревато? Скорее, очевидно и прозрачно. Исхудалые бока и рёбра острее заточенных клыков точно помешают дазаевскому волку победить в этой неравной схватке. Как его воспринимает Фёдор? Почему ещё не отправил на свет иной? Заинтересован? Использует? Забавляется их односторонним спектаклем? Дазай откровенно устал от вечных вопросов, что вшами поселились в его волосах и отложили там бесконечные яйца — избавляться уже поздно. Это должно было быть очевидно. Вот же, на поверхности всё лежит — всё та же ленивая ухмылка, что вроде чем-то смахивает на улыбку. Всё тот же вкрадчивый голос, в котором даже холод не услышать. Всё тот же нечитаемый взгляд с пляшущими чертенятами азарта где-то на дне пурпурных глаз. Всё тот же тихий смешок — рубильник фёдоровских эмоций. Нет, чёрт возьми, нет. Его опять обманывали. Дазай изнывал от интереса и сгорал заживо от раздражения. Восставал из пепла, набирался сил, делал выпад когтями, но не удавалось даже ссадиной задеть. Не удавалось вообще ничего, ведь один взгляд в эти глаза — и весь жизненный цикл повторялся снова. Недосягаемая мечта. Комок ненависти на расстоянии вытянутой руки. Отвечая на поцелуй Фёдора и назло самому себе кусая эти (не)желанные губы, Дазай думал, что окончательно запутался. Осталось только найти в Достоевском свою Ариадну. Лишь бы выбраться из этого нескончаемого лабиринта.