Не умел. Нравилось

Фёдору на терзания Дазая смотреть не нравилось. Узнав это, всякий глупец в его окружении воскликнул бы в искреннем изумлении. Всплеснул бы руками, изогнул бы брови в по-детски наивных эмоциях, протянул бы скрипуче-мелодично: — Манипулируешь! — Используешь! — Лжёшь! Усталость. Фёдор не чувствовал ничего, кроме усталости. Вокруг него случайно сложился образ. Те черты, что другие хотели видеть, напрочь игнорируя тёмное и пыльное закулисье. То, что ослепляло глупые глаза и заставляло розовые языки вытянуться в отвратительном благоговении. То, что и убеждало Фёдора раз за разом, что по большей части своей люди — паршивые псины. Убогие создания, не существующие сами по себе — им всегда нужен вожак, на которого можно пускать слюни. Лидер, которого едва оближешь — и он поведёт за собой. Фёдор себя таковым не считал. Он вообще себя никаким не считал, если быть откровенным. Такой же жалкий. Такой же эмоциональный, ранимый, зависящий от кого-то. Такой же.. человек. Но Фёдор по праву умел этим пользоваться. А остальным это почему-то нравилось. От него ждали многого. Ласкали слух лестными «хитрый», «холодный», «внушающий страх», раздражали бесконечными обвинениями в лжи и манипуляциях, смотрели в искалеченном обожании и чего-то непременно ждали. Камень этой ответственности постоянно давил на спину и всё больше приближал к земле. Не обетованной, правда — на этой вместо молока и мёда текла пропахшая спиртом кровь и грязь. Била в нос отвратительной вонью и словно шептала, бурлила о том, что рано или поздно её придётся глотнуть сполна. Фёдор знал. Фёдор не боялся. Фёдор просто устал. Терзать-терзать-терзать людей до потери пульса как чужого, так и собственного; коллекционировать падшие души, подражая Чичикову; вещать о праведной идее и находить новых сторонников — лишь бы приблизить конец. Ускорить и без того очевидное упокоение — в этом мире он свою миссию почти выполнил. Не думать о других. Почему-то думать о Дазае. Фёдор наблюдал за ним издалека. Щурил глаза и пытался прочитать, поручал узнать о сильнейшем эспере континента больше и напряжённо ждал, пока тот покажет себя сам. Нечитаемый. На его страницах вода напрочь размыла все строчки и оставила огромное чернильное пятно, пропитавшее всю книгу насквозь. Реставрации не подлежит, только утилизации. Как он живёт? Чтобы увидеть в карих глазах отражение жадной пасти собственного монстра, Фёдору изрядно пришлось потрудиться. Прошло немало времени перед тем, как эта самая пасть гнило выдохнула прямо ему в лицо. Испепелилось чересчур много нервных нитей для того чтобы понять: Дазай тоже устал. Фёдор буквально почувствовал, как это осознание что-то внутри него то ли перевернуло, то ли и вовсе сломало без всякого сожаления. Такой же. Похожий, зеркальный, одинаковый — миллион сравнений ласково пытали ум, пока Федор пытался подобраться поближе. Пока с нежностью взращивал на поле души желание потрогать эти изумительные иголки, непременно расцарапать пальцы и расхохотаться в хладнокровном наслаждении. Слизать кровь с собственных рук на чужих глазах и с жадностью притянуть к себе. Просто коснуться. Плевать, что испачкает. Так не должно быть. Так никогда не было. Фёдор не мог перестать о нём думать. У него за спиной миллион случаев, когда люди вели себя не так. Когда люди превозносили на небоскрёб фанатизма, а после толкали в спину и резко сбрасывали вниз. Когда люди неумело лгали прямо в лицо и обливали лестью, а за спиной ненавидели и жаждали его смерти. Когда люди.. были людьми. Но Дазай таким не был. Фёдор не мог ни принять, ни понять. Это.. вызывало интерес. Дазай тонул в собственной бездне. Ему до Фёдора не было ни ровным, ни неровным счётом никакого дела — напрягался лишь когда себе грозила опасность, улыбался лишь когда себя самого раскрыть мог. А улыбался он много. Безумно красивой улыбкой улыбался. Искусный лжец. Магистр по обману как окружающих, так и самого себя. И можно было бы не обращать внимания. Можно было бы отказаться от его общества и влияния, как он делал уже сотни тысяч раз. Можно было бы направить на борьбу с проклятым агентством кого-то другого хоть немного такого же сильного. Гоголь с радостью бы согласился снова оторвать мальчонке-тигру какую-нибудь конечность. Но Фёдор почему-то решил взять всё в свои руки: взял дазаевскую книгу и резко потянул, разорвав корешок. Добравшись до сути. Сердце с нежностью затрепетало. — Мы оба тонем. Если разделим участь, будет легче. Дазай кивнул с усталым пониманием. Дазай позволил себя повести в безумном вальсе и сам подставил руку. Дазай с охотой ответил на поцелуй. Фёдор посчитал это первой по-настоящему личной победой.