Не умел. Нравилось

Сцепившись однажды, разорваться сложно. Скованы наручниками, связаны тугими морскими узлами, обмотаны материнской пуповиной — эта чаша весов Фемиды никогда не позволит другой себя перевесить. Дазай не умел это признавать. Фёдору нравилось об этом думать. Кривой шов на спине нестерпимо болел. Сиамских близнецов разъединили слишком жестоко: разорвали до мерзкого треска кожи, пустили бурлящими ручьями кровь, вытянули из тел изломанные позвоночники. Толкнули на землю и ушли. Оставили в одиночестве. Оставили умирать. Рана гнила. Рана пульсировала и беспрерывно кровоточила, неустанно о себе напоминала и упрямо высасывала последние жизненные силы. Убивала и насильно заставляла жить дальше одновременно. А под чужими прикосновениями почему-то чудотворно исцелялась. Фёдор касаться его спины очень любил. С нежнейшим любопытством изучал позвонки и каждый раз по-новому их пересчитывал; обжигающе пальцами гладил лопатки, словно пытался нащупать там хотя бы зародыши (ангельских ли?) крыльев; давил изо всех сил ногтями — короткие крысиные когти вреда не наносят никакого, но моральное удовлетворение приносят всё равно. Это было не больно. Всё равно безумие, что с улыбки Фёдора так и сочилось, снимало любые страдания. Смертельным вирусом вживалось в кровь и било по нервам колоссальной инъекцией адреналина. С головой окунало в извечную эйфорию. Извечный нервный срыв. Истеричные смешки, подрагивающие пальцы и томные вздохи — Дазай даже не пытался этого скрыть. Целовался он неумело и робко, беспорядочно гулял руками по сутулому телу и чувствовал слишком много. В хрупкий сосуд его тела столько за раз не поместится — выльется за края, захлестнёт и бесконтрольно растечётся по всей Йокогаме, придётся обращаться за помощью в Отдел. Как среди этого клубка найти именно красный провод, чтобы перерезать и взорвать всё к чёртовой матери? Тут даже Фёдор вряд ли подсказал бы. Он бы даже пытаться не стал. У Фёдора самого в глазах отражались бесконечные созвездия, сотканные из чувств и эмоций, и несчитанные вселенные, сверкающие интересом. У него отчаянно дрожал внутренний голос и едва колыхалось сердце, заново пытаясь научиться нормально биться. Такое.. непривычное чувство. Неспособное быть взаимным, но почему-то таковым являвшееся. Чудо. Приворот. Дазай лениво отсалютовал двумя пальцами из другого конца кафе. — Как насчёт встретиться? К примеру, в следующий четверг. Фёдор смотрел на него, на детектива, что собирал все его несчастные звёзды, и отчаянно задыхался. — Насчёт следующего четверга лучше спроси в следующую среду. Никто из них не спросил. Никто из них не вспомнил. Благоговение в глазах обоих лишь разгоралось почему-то с новой силой. Выстрелить себе в рот из дробовика от осознания этого чувства с каждой секундой хотелось всё сильнее. Влюблённость? Усталость. Фёдор устал от людей. Дазай — от самого себя. Они оба — друг от друга. Усталость слепа, а интерес водит её за руку. Истина, выцарапанная на коре мозга и выжженная на сетчатке глаз; истина, впитываемая с молоком матери как в России, так и в Японии; истина, ставшая полноправным табу и всеобъятным законом одновременно. Истина, которую упрямо не замечаешь, даже слепым котёнком утыкаясь прямиком в эту лужу. Банально нет на это сил. Чуя яростно выкрикивал вслед Дазаю: «Предатель!» Ацуши смотрел потерянно и тихо шептал: «Это ради агенства». Акутагава плевал злобное: «Дазай-сан слетел с катушек». Дазай устало отмахивался рукой. Гоголь отвернулся в последний момент, бросив небрежное: «Иди своей дорогой, Дос-кун». Гончаров покорно кланялся, бездумно повторяя: «Я всегда буду за хозяина». Сигма растерянно молчал, даже не находя слов. Фёдор устало смеялся в ответ на все и тянулся к Дазаю за новым поцелуем. Пропахший табаком воротник плаща. Волосы, лезущие прямо в лицо. Тихий судорожный выдох где-то около уха. По крайней мере пока он точно делает всё правильно.