Таяние

Когда они были детьми Дилюк часто носил Кэйю на руках. Он вообще часто к нему прикасался, что-то в Кэйе всегда обладало для Дилюка необъяснимой притягательностью, будь им по семь лет или по двадцать пять. Четырнадцатилетний Кэйа отпечатался в сознании Дилюка как маяк, и ни годы, ни предательство не смогли стереть этот образ. Тогда Кэйа только начал флиртовать со всеми подряд, и у Дилюка каждый раз что-то сладко сжималось внутри от его дерзких шуточек и очаровательных улыбок. Кэйа был тонкий и гибкий, красивый, как экзотический цветок, и опасный, как отравленный кинжал. Впрочем, тогда Дилюк еще этого не знал. Тогда Дилюк считал, что Кэйа просто невероятно крут. Кэйе об этом, конечно, знать не обязательно. Два лестничных пролета, отделявших Дилюка от его спальни, тянулись маленькую вечность. Кэйа на его руках был неподвижен, его Крио аура вилась вокруг него плотным коконом, густая и тяжелая, как воздух в долине в морозную ночь. О чем он думал? Дилюк не знал. У двери в спальню Дилюк замер. Рациональная часть его сознания кричала, что стоит остановится. Что это плохая идея на стольких уровнях сразу, что лучше бы ему никогда не открывать эту дверь, если он действительно, всерьез думает, что Кэйа… у них с Кэйей… может что-то быть. Руки Кэйи крепче сжались у него на шее. — Передумал, братец? — прошептал Кэйа ему на ухо. Неприкрытый вызов в его интонации решил все за Дилюка, и тот пинком распахнул дверь в спальню. В конце концов, рациональная часть его сознания всегда проигрывала, когда дело касалось Кэйи. Дилюк нес Кэйю к кровати, и с каждым его шагом в комнате вспыхивали свечи. Он не мог устоять перед этой маленькой демонстрацией силы: Дилюк, которого знал Кэйа, бесконечное количество раз проваливался в попытках контролировать свое пламя. Он мог выжечь всю тренировочную площадку, продавить любой щит грубой силой, но деликатное свечное пламя отказывалось ему повиноваться. Теперь он мог гораздо больше, управлял своим Глазом Бога лучше, и Кэйа обязан был это знать. Оставив Кэйю на постели, Дилюк запер дверь в свою спальню на замок и на несколько несложных заклинаний. Когда он обернулся назад, у него пересохло в горле. Кэйа растянулся на покрывале, его длинные медового цвета руки были закинуты за голову, будто бы привязаны к изголовью кровати невидимой лентой, босые ноги полусогнуты в коленях. Его меховая накидка мягко спадала с плеч, по ней, как дорогой темный шелк, как прохладная вода, струились его волосы. В приступе до этого ему неизвестной мучительной ревности Дилюк жадно осматривал видимый в разрезе рубашки разлет ключиц, яремную впадину, открытую шею, четко очерченные губы, изогнутые в знакомой улыбке (неприятности). В мерцающем свечном пламени, в окружении отблесков собственной Пиро стихии Дилюка Кэйа выглядел так, как будто он всегда должен был быть здесь; одновременно и запретное видение, и отравленная реальность. Единственный глаз Кэйи смотрел на него с насмешкой. Дилюк вдруг подумал, насколько его собственная неопытность очевидна для Кэйи, который спал с большим количеством людей, чем Дилюк когда-либо заводил разговор. Для Кэйи это все не имело никакого значения. Медленно, будто подходя к опасному зверю, Дилюк вернулся к кровати. Сердце у него билось в где-то в горле, но он не мог отвести взгляд от чужого-знакомого лица, от этой обманчиво мягкой улыбки. Это безумие, настоящее безумие. Доверие к Кэйе однажды уже стоило Дилюку всего. Дилюк ненавидел Кэйю. Но Кэйа был единственным, что у него осталось, и он чувствовал, как животное чувствует стихийное бедствие, что Кэйа для него неотвратим. Этот Кэйа, высокий, ладный мужчина, и тот Кэйа, которого Дилюк запомнил подростком, все они имели над ним необъяснимую власть. Красивый, красивый, всегда был и всегда будет, с медовой кожей, мягкой усмешкой, бесоватый мальчик, забравший когда-то сердце Дилюка, худой юноша, разбивший его, и этот порочный мужчина на его кровати, в котором ничего не осталось от них обоих. Ненависть и боль сжали Дилюку грудь; ему внезапно отчаянно захотелось убить этого мужчину за то, что тот посмел носить облик человека, которого Дилюк когда-то любил. Но таким же неоспоримым, как и ненависть, было желание. Дилюк Кэйю хотел. Наверное, даже раньше того злополучного инцидента с похитителем сокровищ, даже раньше, чем вернулся и увидел его в окружении веселящихся рыцарей. В глубине души Дилюк знал: это желание проросло в нем с тех пор, как он стал достаточно взрослым, чтобы действительно желать, и даже раньше зерна этого отравленного вожделения уже зрели в нем. Ребенком он всегда хотел, чтобы этот красивый хитрый мальчик был его, чтобы у Дилюка было на него какое-то решающее право, гарантирующее присутствие Кэйи в его жизни. Возле кровати Дилюк стянул с плеч сюртук, оставшись в рубашке и жилете. Кэйа внимательно следил за ним из-под полуприкрытого века; если бы это был его Кэйа, Дилюк сказал бы, что тот нервничает. Не желая больше думать ни о чем из этого, Дилюк оперся коленом о кровать и склонился над раскинувшимся по покрывалу Кэйей. Тот ухмыльнулся, и за ворот рубашки притянул Дилюка вниз, так, что их носы почти соприкоснулись. Они замерли так, неотрывно глядя друг другу в глаза. Ему было тяжело дышать. Кэйа провел длинными пальцами по воротничку, разглаживая его, не прикосновение – намек на него. Дилюк кожей чувствовал теплоту и влагу каждого его выдоха. Он не мог больше ждать. Губы Кэйи все еще улыбались, когда он смял их поцелуем. Кэйа под ним удивленно выдохнул — и мгновенно прогнулся навстречу, так, что его руки, которые он так и не успел убрать с воротничка рубашки, оказались зажаты между их телами. Дилюк не умел целоваться. Несколько раз его целовали особенно решительные поклонницы, но сам он знал только абстрактную теорию и никогда им не отвечал. Это оказалось одновременно и проще, и сложнее, чем он думал. Проще, потому что Кэйа мгновенно ответил на поцелуй и Дилюку оставалось только следовать за ним; сложнее, по этой же причине. Часть его сознания все еще кричала, насколько это все грандиозно плохая идея, но другая часть, большая часть, жадная, эгоистичная, жестокая часть – она хотела Кэйю себе. О Архонты, как же она хотела. Дилюк вдавил Кэйю в матрас всем своим телом. Многие считали Дилюка сдержанным, даже бесчувственным… Они все забывали, что его натурой было пламя. Он жадно вылизывал этот горячий, влажный рот, будто бы хотел забраться Кэйе под кожу, под рёбра, будто бы это простое действие могло сплавить их вместе. Он хотел растоптать, раздавить, обратить этого человека в пепел, хотел трахать его так долго, чтобы он не смог вспомнить ничего, кроме имени Дилюка. Он хотел разобрать Кэйю на молекулы и каждую сплавить со своей, пометить своим огнём, чтобы даже в руинах Каэнри’ах Кэйа все ещё принадлежал ему. Он хотел его так, что перед глазами плыло, и всё, кроме Кэйи под ним, превратилось в туман. Кэйа высвободил руки и тут же зарылся пальцами Дилюку в волосы, оттягивая того назад. Поцелуй разорвался. Рука на его затылке держала крепко, и это воспоминания заставило волну жара прокатиться по телу Дилюка. Кровь вскипела у него в жилах. Разве не так же Кэйа держал того похитителя сокровищ? Если он сам опустится перед Кэйей на колени, будет ли он так же держать его? Он представил Кэйю, раскрасневшегося, влажного от желания, и сухо сглотнул. Кэйа под ним смотрел на него расфокусированным, душным взглядом, будто бы не мог решить, хочет он любоваться Дилюком, или целовать его. Рука в обрезанной перчатке крепче сжалась на его волосах и потянула, заставив Дилюка запрокинуть голову. Горячие губы Кэйи тут же прижались к его шее, и Дилюк от удивления издал тихий стон. Кэйа прикусил его кожу и тут же начал зализывать пострадавшее место. Вторая его рука легла Дилюку на поясницу, прижав их животы друг к другу. Дилюк через разделявшие их два слоя ткани чувствовал жар тела Кэйи, биение его пульса. Он отчаянно хотел знать, возбуждён Кэйа или нет, но неловкое положение их тел не давало ему прижаться полностью. Кэйа смотрел на него, и в темноте его лицо выглядело решительно и настороженно, будто он не целовался только что, а дрался с превосходящим по силе противником. Дилюк с шипением дернул Кэйю на себя, впиваясь в его губы новым поцелуем. Ему хотелось стереть с его лица это напряжённое выражение, стереть в порошок весь мир, в котором Кэйа (его Кэйа) его опасался, в котором Кэйе стоило бы его опасаться, в котором… Новая поза выбила из груди Дилюка весь воздух. Он прижался к Кэйе полностью, вдавил собой в постель, и теперь он точно знал ответ на свой недавний вопрос. Мелькнула мысль, что в таких тесных штанах Кэйе наверняка неудобно, но и её смыло раскалённое марево, поглотившее сознание Дилюка. Кэйа обхватил его руками и просунул бедро Дилюку между ног. Во всех местах, где соприкасалась их голая кожа, оседали капельки воды: жар Дилюка плавил взвесь колких льдинок вокруг. Кэйа под ним тяжело дышал и смотрел на него со смесью ненависти и вожделения, и Дилюку хотелось оставить его таким навечно. Ему внезапно подумалось, что это единственная приятная, благостная минута с тех пор, как их пути разошлись той ночью. Кэйа смотрел так, будто всё ещё был его, будто что-то связывало их самые сердцевины, глубже предательства, отчаяния и боли. Хотя его Кэйа никогда не смотрел на Дилюка с желанием, именно сейчас Дилюк впервые за последние годы узнавал в этом человеке своего бывшего брата. Ему вдруг привиделось (сердце у него оборвалось и сжалось), как они с Кэйей лежат в темноте на одной постели, до предательства, до отца, до всего, и их руки сплетаются под одеялом; как они, совсем ещё мальчишки, впервые ласкают друг друга, как их спины и накинутое поверх покрывало скрывают, будто бы створки моллюска, эти нежные, неловкие в своей неопытности прикосновения. В прошлом этого не случилось, а теперь уже никогда не случится. Всё то теплое, живое, трепещущее, что было между ними, умерло вместе с отцом, оставив только разрушительные противоположности. Лёд и пламя. Дилюк проклял себя и свою сентиментальность. Даже сейчас, сжимая в объятиях своё наваждение, он не может избавиться от призраков прошлого. Всё, что между ними теперь происходит, всё это изощренное смешение божественного с безобразным, вся любовь, вся боль, все сокрытые между ними тайны… всё это теперь не имеет никакого значения. Кэйа всё ещё смотрел на него, и что-то в этом взгляде заставило Дилюка остановиться. Потому что кроме вожделения в нем было много чего ещё. Потому вожделение могло быть такой же маской, как улыбка и флирт. Потому что Дилюк уже видел такой взгляд — у преступников, по чью душу он приходил. У детей, которые продолжали слать письма родителям, даже зная, что никто не ответит. У самого Кэйи в тот день много лет назад. Обреченность и упрямство, сплавленные в одно. — Ты уверен? — тихо спросил Дилюк, хмурясь. Кэйа колебался всего мгновение, но это мгновение сказало Дилюку всё, что он хотел знать. Он скатился с Кэйи и остался лежать на спине, спрятав лицо в сгибе локтя. Там, где минуту назад его тело мучил жар, теперь воцарился лёд. Он ненавидел, ненавидел, ненавидел его. Кэйа на другой половине кровати был непривычно тих. Дилюк ждал, что тот начнёт язвить, или флиртовать, или уйдёт… но тот даже не шевельнулся. Дилюку хотелось что-нибудь разбить, и он сжал ладони в кулаки. Кэйа молчал. Не выдержав, Дилюк повернул к нему голову… и обомлел. Кэйа лежал в той же позе, в которой Дилюк его оставил, и плакал. Совершенно беззвучно, всё ещё улыбаясь своей коронной улыбкой. Но с такого близкого расстояния Дилюк видел крупные капли, вытекающие из уголков его глаз. Он отстранённо поразился тому, как искренне выглядела эта улыбка. На висках волосы Кэйи успели намокнуть и теперь слегка завивались. Он не успел ничего обдумать: его тело сделало всё само, повинуясь старым инстинктам. Дилюк притянул Кэйю в объятия. Нос Кэйи уткнулся Дилюку куда-то в ключицу. Кэйа был напряжён, как струна. Дилюк на пробу провёл ладонью по его спине и волосам, но ничего не изменилось. Частое дыхание Кэйи щекотало голую кожу. Его рёбра ходили ходуном, а колени, прижатые к коленям Дилюка, мелко вздрагивали. Будь это его Кэйа, Дилюк решил бы, что он до смерти напуган. Нос у Кэйи был холодный и мокрый. Его волосы всё ещё пахли чем-то цветочным (Дилюк отказывался думать, с кем он спал, чтобы подцепить этот запах). Кэйа всё ещё не обнял его в ответ. Дилюк крепче прижал его к себе. Он воскресил в памяти того Кэйю, которого знал и любил ребёнком, и заставил себя забыть всё остальное. Он вспомнил, как пятнадцатилетний Кэйа смеялся, растянувшись на прогретой меже в виноградниках, как Крепус, высунувшись из окна второго этажа, звал их ужинать и притворялся, что потерял своих сыновей в винограде. Дилюк подавил знание, что отец мёртв, что уже давно нет ни кабинета на втором этаже, ни виноградников у него под окнами, и оставил только смех Кэйи, его лукаво прищуренный глаз и длинные смуглые пальцы, вертевшие виноградный листок. Он помнил солнечные пятна на терракотовой коже и волосах — ничего общего с морской водой, или небом, или лазурным шелком, или любым другим цветом, который он видел с тех пор. Внутри этого одного воспоминания он любил Кэйю больше жизни. Кэйа в его руках был отзвуком, бледным эхом того юноши. Этот Кэйа работал в тени, этот Кэйа предпочитал чужие объятия, этот Кэйа смотрел на него темно и тревожно, этот Кэйа будет его погибелью. Там, под сладким цветочным ароматом, скрывался запах кожи самого Кэйи. Под меховой накидкой была знакомая бархатная терракота. Возможно, между этими рёбрами билось то же сердце. Дилюк положил ладонь Кэйе между лопаток и начал вырисовывать ей небольшие круги. Вверх, вправо, вниз, влево. Вверх, вправо, вниз, влево. Вверх. Вправо. Вниз. Влево. Вверх. Слёзы промочили Дилюку рубашку. Дилюк смотрел на синюю макушку и не мог найти в себе ненависти. Он знал, что это ненадолго. Потом она вернётся — знакомый цикл, Дилюк проходил его много раз. Руки и ноги Кэйи были ледяные. Дилюк, вздохнув, взмахом руки погасил свечи и ненадолго сел, стараясь в темноте найти покрывало, чтобы его укрыть. Черт, свечи стоило гасить уже после… Кэйа пошевелился, приподнимаясь на локтях. Глаз Бога у него на поясе тускло светился, бросая на его лицо холодные отблески. Дилюк подумал, что, если Кэйа прямо сейчас решит его убить, он не станет сопротивляться. Но Кэйа лишь развеял оставшийся свечной дым и лёг обратно. Дилюк успел забыть, что Кэйа не выносил запаха дыма. В детстве это казалось Дилюку странным капризом, но однажды он в приступе сентиментальности попросил Путешественницу рассказать про Каэнри’ах, и всё встало на свои места. Когда Дилюк опустился на подушки, он не стал снова трогать Кэйю. Они так и лежали рядом, в темноте, слушая собственное дыхание и дроздов за окном. Дилюку хотелось задать ему бесконечное множество вопросов. Ему хотелось знать, почему Кэйа так поступил. На чьей он стороне. Сожалеет ли он. Ему хотелось поговорить с Кэйей об отце — никто во всем мире больше не знал, каково быть сыном Крепусу Рагнвиндру. Ему хотелось знать, помнит ли Кэйа безымянное озеро в Спрингвейле, на которое они сбегали купаться. Там теперь поселились Крио слаймы. Дилюк хотел знать, что он наговорил Кэйе в тот день — ярость и скорбь ослепили его настолько, что он не запомнил ни слова. Но в конечном итоге, каждый из этих вопросов сводился к одному. «Почему ты не выбрал меня?» Вот она, его обыденная трагедия: ни для одного человека, которого Дилюк в своей жизни любил, он не оказался достаточно важен. И Кэйа, и отец выбрали себе по проклятью и позволили ему разрушить свою судьбу. Дилюка назвали в честь рассвета; в юности он горел так ярко — а в итоге оказался в самой непроглядной тьме из всех. Вместе с Кэйей, которого ненавидел. Возможно, его вопрос следовало перефразировать. «Есть ли шанс, что, пусть не сегодня и не завтра, но когда-нибудь ты выберешь меня?» Дилюк вдруг уловил рядом движение: Кэйа перевернулся на бок, лицом к нему. Дилюк, будто завороженный, поступил так же. Теперь они лежали под покрывалом лицом к лицу (аллюзия к его недавней фантазии). Дилюк облизнул пересохшие губы. Воздух под покрывалом в пространстве между их телами казался обжигающе-горячим. Ладонь Дилюка скользнула к Кэйе, но остановилась на середине пути. Лицо Кэйи было неясным тёмным пятном, но он услышал очень тихий смешок. Дилюк знал этот смешок — и мог представить скрывающуюся в темноте улыбку. Он хотел податься вперед, обхватить Кэйю сзади за шею и поцеловать эту улыбку (неприятности). Но Кэйе не было нужно его пламя. Не сейчас. И Дилюк остался неподвижен. Какое-то время между ними было тихо. Дилюк слышал ветер на улице. Текли минуты. Наконец, раздался шорох — и чужая ладонь накрыла ладонь Дилюка. Она была холодная, узкая и сильная. Дилюк сжал эту ладонь, и пальцы в его руках дрогнули, крепко сжимаясь в ответ. Все вопросы исчезли у Дилюка из головы, впервые за долгие годы там было абсолютно тихо. Они держались за руки под покрывалом, в абсолютной темноте. К ветру за окном присоединился дождь. Большой палец Кэйи гладил Дилюка по ладони. Есть время жить и время умирать. Дилюк был жив сейчас, он никогда не чувствовал себя живее. Ладонь в его руке постепенно теплела. Когда-нибудь ему придётся убить этого человека — или убить всех, кто пойдёт на Кэйю войной. Когда-нибудь эта дождливая ночь станет таким же воспоминанием, как тот закат в виноградниках, и он будет воскрешать в памяти её осколки, не в силах выдержать боль целого. Может быть, он будет помнить запах, или звук, или сухое тепло другой ладони. Может, он запомнит пустоту своих мыслей. Может, из всей этой сцены останется только стук капель в окно — дождливая ночь на всю оставшуюся жизнь. Может быть, если им очень повезёт… время выбирать никогда не придёт.