Давай целовать раны?

Фиолетовый свет лампы падал на тело Эдгара, освещая только правую сторону ключиц и немного груди, совсем не заходя на лицо. Из-за этого Фэнгу отшибало мозги, а ножки в судорогах съеживались и были готовы вот-вот подкоситься и упасть. Такая неизвестность?.. Не было понятно выражение лица самого Эдгара, вдруг он сейчас улыбается нахальной улыбкой, а вдруг его щеки пылают, а глазки бегают туда-сюда?.. А вдруг он сейчас абсолютно спокоен? И ничего не чувствует?.. Не чувствует, как шершавые губки Фэнга прикасаются к ареоле, обводя её языком, неловко причмокивая? Не чувствует, как гладкие руки Фэнга так нежно и аккуратно, даже с опаской, дотрагиваются к его спине, поглаживая её? И даже не чувствует того, как Фэнг старательно расцеловывает его родинки на животе и шее, не пропуская ни одной? Нет, он чувствует. И ему нравится. Ему нравится смотреть на Фэнга, который абсолютно не понимает, что ему делать дальше, неловко перебирая пуговицы на своей рубашке. Нравится смотреть на это смущённое личико, которое он так старается скрыть. А Эдгар просто стоит намертво, лишь трудно вздыхая, когда Фэнг опять целует его шею, иногда присасываясь и оставляя красноватые засосы и даже укусы. От этого тело покрывалось мурашками, все щекотало и пылало. Отстраняться не хотелось, хотелось наоборот: ближе, так близко, чтобы чувствовать сердцебиение друг друга, малейший вздох, чтобы можно было легко дотянуться к чужим губам, примкнуть к ним, поцеловаться, обвить шею, взять лицо в руки и подушечками пальцев вытереть слезы. Слезы? Слезы радости, слезы восхищения, слезы, которые появились от огромного спектра эмоций, которого никогда ещё не было, которого они никогда ещё не чувствовали. Они просто будут стоять, держа лица друг друга непредельно близко, поглаживая щеки, и вытирать соленые слезы, мокрые глаза. Они будут звонко смеяться, потому что это лично, интимно, потому что это смущает. Смущает голый торс Эдгара в засосах и все ещё одетый Фэнг, только без галстука. Смущал приглушённый фиолетовый свет, судороги любви, неловкие движения, вздохи, лёгкие смешки и тишина. О, тишина между ними была самой тихой тишиной. Она была настолько тихой, что было слышно звук трения кожи пальцев Фэнга и тела Эдгара. Это завораживает. Завораживает то, как Фэнг опускается на колени и притягивает к себе Эдгара, обхватывая его за талию, он целует его живот, сначала легонько прикасаясь своими губами около рёбер, а потом непозволительно низко. И Эдгара прошибает, тело ломит, в голове мысли спутываются, он замирает. Замирает и отдаётся. Фэнг берёт руку Эдгара и кладет её себе на подбородок, проводит в стороны, поглаживая, как котёнок. И это очень умиляло. Эдгар хотел отдать все, что у него было, Фэнгу. Этому милому существу, которое сейчас так любезно и нежно ласкается о его руки, которое в замешательстве и в смущении. Эдгар опускается к Фэнгу, притягивает и их уносит в поцелуй. Температура колышется от минуса до плюса с огромной амплитудой, тела сплетаются в разрядах электричества. Их первый поцелуй. Он не был таким, как у других, он не был слюнявым и слишком мокрым. Он был трепетным, нежным, как мягкое пушистое облако обволакивало со всех сторон. Они почти задыхались, ведь отстраняться так сложно. И так не хочется. В комнату постучали. Эдгар открыл глаза и отскочил, выключил лампу, укутался каким-то одеялом и сел в сторонку, зарубившись в телефон. — Ты чего одеялом укрылся? — в порыве смеха спросил Фэнг. Все так быстро... Он ещё не опомнился и смех, наверное, как защита. — Моя рубашка на тебе, бро. И вдруг в голове озарение, о, вспомнилось! Вспомнилось, что они сейчас на вечеринке, и что Фэнг должен выступать, и что на его кофту какая-то барышня опрокинула виски, и что они с Эдгаром отошли, и рубашка-то тоже Эдгара... И галстук.