Oppression

Его мир становился размытой картинкой, масляными красками по тонкой, неподготовленной бумаге. Всё размывалось, расплывалось, но и проблемой быть перестало. Каждый день был забит иными заботами, слишком забивающими разум, чтобы обращать внимание на гаснущее зрение. Он был даже рад. В определенных моментах, конечно... Возможность смотреть в лоб, не всегда имея возможность разглядеть глаза напротив. Черты. Человека, в конце концов. Общение его с людьми начиналось и заканчивалось в редких ответах преподавателю на парах; коротких ответах на вопросы родителя. Жаловался? Нет. Бессмысленно, да и смысл, если вот уже какой год всё устраивает? Жить, не имея уз, некогда не по своей воле отделиться, вечерами только прокручивая в голове то злосчастное "если бы..." Никаких если бы. Он не сожалел. Представлять себе счастливую жизнь, иной исход, разные варианты событий после уже случившегося неминуемого перестало быть актуальным, где-то по исполнению пятнадцати. Не-то, чтобы этот возраст стал какой-либо перейдённой чертой, названным взрослением, либо еще каким бредом. Нет. Просто он потерял смысл в этих терзаниях, переключаясь на рисунки собственного разума, кои оный изображал перед глазами предельно детально. Так, как не делали это глаза. Открытое настежь окно неприятно холодило комнату, а он всё сильнее тянул на себя одеяло, сидя на подоконнике, всё перед этим же окном. Было, наверное, опрометчиво так делать, учитывая не слишком-то и располагающую к себе погоду за окном, но он не хотел смотреть на стены в комнате. Не хотел ощущать тянущее давленые от того, что казалось, те сходятся. Слишком долгое нахождение в четырех стенах. Почему бы не пойти на улицу? Можно было задаться вопросом, но оный не просто прокручивался в голове как нечто крайне абсурдное, но и как повод занять свои мозги каким-либо переводом темы. Ему не было смысла идти на улицу, не было бы чего там делать. С головой и больше хватало смотрения в окно, постоянным проветриванием в виде распахнутого полностью окна, да наблюдением за жизнью тех, кто за окном. Наблюдением. Нервный смешок вырвался с глотки. Слушания отголосок чьих-то жизней. Он не видел людей, что были там, в просторах улиц. Размыто видел пятна разлившейся палитры грустного художника на небе. Не находил четких очертаний в ветках потухших деревьев. Так что уж там о тех размытых силуэтах внизу говорить. Он не всегда-то и их видел. Вслушиваться в покачивание голых веток оголившегося на осени дерева; далекий лай собак где-то за многоэтажками, ближе к частным домам; звонкий, резкий смех какого-то ребёнка, гуляющего на детской площадке; плач младенца, стук колёс коляски о асфальтную дорогу. Иногда даже смешно выходило с того, что парень имел возможность выйти на улицу, но не хотел, ибо высокая вероятность не вписаться в какой-то поворот, либо заехать лбам в столб; врезаться в тонкое дерево, или еще что, не льстила. Очки? О, да, о них бы задумался каждый нормальный человек с плохим зрением, но на кой чёрт они ему? К слову, оные-то были, но не применялись редко. Да и не сказать что он в них нуждался, тем не менее, иногда приходилось надеть, читая хоть какой-то материал с института. Очередной год, третий курс...на кого он там учиться, парламентаризма. Да... то еще дерьмо, и ведь вынужденно же пошёл. Будем честны, учиться не хотел где-либо вообще, но даже сомнений не допускал в том, что состоящий в парламенте опекун не запрёт его в какой-то притворно-замечательный университет по политике. Конечно, это же так умно...навязывать своему "ребенку" то, от чего бредет сам. Никогда такого не было, чтобы он увлекался политикой. Но кого это интересует? Никого. Абсолютно. Родитель вбил себе в мозги то, что младший ребёнок пойдет по его стопам, сделав это так же, как и старший. Да, конечно, пошел, только вот путем ругани, скандалов и ненависти. Позора, - как сказал ему опекун. Конечно, позора...ведь, какое диво, возымел собственное желание, посмел противоречить, отказываться от такой-то возможности. Ввязываться в грязный мир политики, заниматься абсолютно нежеланным делом, строить из воображаемых блоков воздуха искусственно-лживую, стандартную жизнь. Становиться нормальной частью общества. Да еще и какой. Востребованным политиком, зарабатывающем деньги на фактически законной краже государственных денег. Не пойман - не вор, как говориться. А если и поймают, ничего не будет. Таково уж государство... Но и не в этом лежала основа его нежелания идти по пути политики. Просто мерзко было...учиться на того, кого он захочет, вписываться в годами имеющую власть семью, повторять дорогу дедов. Да и зачем? Старшего братца, казалось, было вполне достаточно, да и еще бы. Тот не перечил. Был умен, имел прилежное обучение, не высказывал недовольства. Идеален. Так ведь? Не-то, что он. Саске имел крайне плохое отношение с братом. И на это более чем достаточно причин. Кровных родителей не стало, когда ему исполнилось семь, и, о, с каких причин-то...по чьей вине. Опекуна звали Мадарой, мужчина являлся одним из членов семьи "Учиха". Нет, даже не так, он занимал одно из самых высоких статусов средь всей семьи, но какая, мать его, уже разница. Единственным и неизменным было и остается то, что он... ...Ненавидит их. И это единственное что играет роль, собственно. Жаль только, что чертову глухую ненависть некуда деть. Она ведь заседает под шкурой, не находя выхода. Бьет пульсом в висках, да кипятит кровь при виде объектов ненависти. Он ненавидит себя. Ненавидит, потому что ничего не может сделать, из-за того, что потерял всякое желание к сопротивлению. За то, что перестал жить. Он лишь существует, доживает, так сказать, для галочки. Однако и мириться с обстоятельствами не готовый. Нет. Он снял квартиру по исполнению восемнадцати, пытаясь как можно скорее вывалиться с под гнёта родительской опеки. "Родительская опека"...эти слова кажутся чем-то смешным. О какой опеке, чёрт возьми, может идти речь. Абсурдно звучит, да и язык чуть ли не судорогой сводит от слова "родитель". Парень тяжело вздыхает, спрыгивая с подоконника, да не сразу сбрасывая с колен одеяла. Как бы там ни было, сейчас стоило бы хоть учебники с тетрадями найти. Осенний отдых, так сказать, не длиться вечно. К сожалению, две недели протекли не в меру быстро. Ноябрь на дворе вот-вот настанет. На улицу, быть честным, не хотелось. Наверное, придётся взять с собой очки, однако никак не одеть. Небольшие прямоугольные стекляшки, обрамленные сверху тонким пластиком, или что это...не имеет смысла, ужасно раздражали. Пусть и были самыми простыми, обыкновенными очками, носить их не хотелось. Просто не хотелось, мешают, да и нечего остальным учащимся знать о его недуге. Пусть всем и всё равно. Мысли о вынужденном раннем пробуждении не радовали, а напряжение разливалось холодными волнами от хозяина квартиры, заставляя висеть оное в четырех стенах. Рука потянулась за лежащей в ящике стола, небольшой бутылкой чего-то крепкого. По комнате разлился приглушенный запах алкоголя. Завтрашний день будет утомительным, но, еще бы...сидеть черти где, непонятно сколько да конспектировать полнейший не интересующий его бред, изредка отвечая на вопросы лектора. Он вновь посмотрел в сторону окна, слепо шаря одной рукой по столу, в поисках тетради. Нет, он конечно мог посмотреть и лишь потом взять оную, но брюнет привык действовать не глядя. Всё равно рано или поздно потеряет зрение, поэтому привыкать бы. Легче будет в будущем. Будущее...губы тронула легкая улыбка, наполненная иронией. Действительно, и смех, и грех. Слепое будущее. И это ведь опекун еще не знает, что приёмник-то, слепнет. Небо было безразлично-серым пятном, разбавленным розовыми мазками. И когда он только начал приравнивать своё поганое зрение к картинам? К слову, в затылке начинало настойчиво стучать собственное сердце.