Oppression

День начался с трезвона в дверной звонок. Липкий сон не хотел отпускать, он втягивал всё глубже, глубже, давя на грудь и заставляя заходиться сердце. Но назойливая звонкая трель в дверь и не думала сбавить оборотов. Он открыл глаза, не расправляя сведённых к переносице в неприязни бровей. Комната походила на морозильную камеру, и он невольно поёжился. Да, под одеялом этой сырости ощутимо не было. Решив наспех, что стоящий за дверью подождёт, рука потянулась для начала закрыть приоткрытое окно. Он прекрасно понимал, кто именно стоит там, за дверью, и по каким причинам. И, о, от этого понимания и вовсе хотелось лечь обратно. Вечером он так и не притронулся к бутылке коньяка, что сейчас казалось максимально правильным решением, ибо горбатиться от протестов желудка ранним утром не хотелось. Мозги казались нецелесообразной массой, расплавившейся в черепе. А открыть глаза он так и не удосужился. Не было смысла, всё равно со сна видит плохо. Почти не видит, если быть точным. Просыпать ото сна, буквально силком вырываясь из оного, собственно, даже имело плюсы. Он всегда был с утра "бодр", если это можно было таковым назвать; чувствовал себя так, словно и не спал. И нет, не важно что это было от фактически несуществующего сна. Нет. В дверь начали настойчиво стучать, а он с нотками раздражения спустил рваный выдох. Глупо это, приходить утром, дабы банально убедиться в чём-то своём, к примеру, не свалил ли куда его непутевый сын. Или же убедиться, что тот вообще живой. А может повеселиться, в который раз указывая на свою власть. Даже смешно. Ведь этот надменный контроль, определённо вызван особыми рассуждения. Смысл браться за человека, что всегда был против русла, по которому его направляли; ненавидел до дрожащих рук, да не поднимая некогда всё перевернувшую однажды тему. Мадара вцепился в Учиху младшего так, словно от него был прок. Бред. Его квартира была холодной, да не шибко-то обжитой. И неважно, что он снимал её не первый уже год, просто не было смысла устраиваться в ней для удобств. Главное в ней было наличие хорошего вида из окна, не шумный район да плотные стены. Одна комната, кухня, минимум мебели, белые обои в светло-синюю толстую полоску. Его устраивало. Всяко лучше, чем проживание в доме опекуна. Рука потянулась к замку на двери. О, сейчас будет весело. У Учихи старшего вечно были военно-политические взгляды, что всегда влияли на его отношение к людям. Ужасно желающий выполнения его воли характер, подкрепленный гениальным умом. Замок открылся, и входные двери резко распахнулись, показывая стоящего на пороге. Он даже глаза открыл, по такому поводу. - Я ждал десять минут- четко выделял мужчина слова. В воздухе повисло более чем явное давление. Статный мужчина оперся о дверной косяк плечом, в ожидании ответа, а после затянувшейся паузы, под тихое "угу", прошёл немного дальше, становясь практически впритык и по-прежнему скрещивая на груди руки. - Угу, - с максимальной незаинтересованностью едва слышно протянул он в ответ. Чего ждёт от него этот человек? Извинений? Оправданий? Нет, Мадара прекрасно знает, что ждать таких слов от приемника более чем глупо. Однако это не значит, что он принимал такое отношение к себе. Саске отходить и не подумал, пусть и такое приближения к себе этого человека казалось практически что неприемлемым. Сделать шаг назад - сдать обороты. И он стоит с прямой спиной, смотря точно в глаза, не до конца их видя. - Я ожидал от тебя большего проявления уважения, - стальным тоном проговорил мужчина, вглядываясь холодным взглядом в такие же, металлические глаза напротив. - Ты всегда от меня чего-то ждешь. Чего добивается он? Знает же, что Саске и бровью не поведет на такое заявление. Мужчина никогда не покидал попыток ударить по гордости зазнавшегося юнца, только вот не учёл, что юнец отнюдь не зазнавшийся. А гордость и тщательно выстроенные шипы непробиваемости передались на генетическом уровне от него же. И он, Учиха старший, гордился этим. Гордился тем, какую непробиваемость воспитал. Идеальный военный-политик - политик с холодным нравом, без жалости, сострадания. Тот, которым можно управлять. Осталось внести в ребёнка последние поправки, но всему своё время. - Мадара, - позвал он, - зачем ты пришёл? - вопросительной интонации и не прослеживалось, скорее сухое заявление, будто он, мужчина, сделал величайшую глупость, придя сюда. И, о, он действительно её сделал. - Дорогой сын, мне казалось я учил тебя достойным манерам гостеприимства, и, вынужден признать, вижу я плохо тобой занялся... - словно смакуя каждым словом, протянул он. Складывалось ощущение, что его, Саске, пытались выставить полным идиотом. Провинившимся ребёнком, но вот только всё было бессмысленно, Да только слово "сын" в обращении к нему, заставило нахмуриться сильнее, зло сощурив глаза. Он никогда не будет для него сыном. Никогда. Воздух между ними сжался в ожидании ответа. - Говори мне, зачем ты пришёл, или уходи, - он не тянул слова, он не говорил на повышенных тонах, нет, он говорил тихо, выжидающе, с холодной ненавистью внутри, что была готова в любой момент прорваться наружу, черными шипами прорывая свою кожаную оболочку и впиться в стоящего напротив. И Мадара любил эту черту в сыне, холод, ненависть, присущая военному. - Наглости тебе не занимать, - с холодными, стальными нотками отчеканил опекун, не переходя на повышенные тона, - нет бы чашки кофе предложить, обсудить планы. Он мог поклясться, что в воздух между ними становиться тяжелее с каждым вдохом. Этот человек нёс бред, и он ему, Саске, ой как не нравился. - Не изъявляю желания. На этом, я полагаю, всё. До свидания, Мадара. Рука потянулась к двери, недвусмысленно показывая, что разговор окончен, а не званому гостю лучше выметаться. Однако рука мужчины уперлась в дверь с другой стороны, и сам он заговорил вновь: - Десятого ноября, в семнадцать часов, прибыть в наш дом, по случаю день рождения одной женщины из семьи, - твёрдо отдал приказ он, отступая за порог и самостоятельно закрывая дверь, сказав напоследок, - не позорь меня. Холодный воздух потоком от закрывшейся двери хлынул в лицо. Лучшего утра и быть не могло. Его опекун являлся человеком, расположившимся в самой верхушке власти. Он имел много денег, уважения, славы. Вот только по принципам своим был человеком гнилым. Родители Саске занимали немалую должность в государстве, но, как выдалось, недолго. А сейчас же, помешавшийся на власти и собственных убеждениях мужчина ухватился за двух парней, воспитывая достойных приемников. Верней, воспитав только одного достойного стать политиком. А вот второго, его, Саске, вышло, но так думал только он. Он привык впитывать в себя ранящие слова, тут же продевая их на выстроенные шипы, видимые тем лишь, кто пробило насквозь ответом; взглядом. С братом у них всё сложилось более чем плачевно, и контакта они не поддерживают вот уже как за пять лет. Однако погружаться в прожитое не хотелось, сейчас было не до того. Жаль, что мысли не могут уняться по одному лишь желанию. Они роятся в голове, пронизывая мозг лезвиями-паутинками, превращая его в ком чего-то вечно воспаленного, тяжелого, и никак не унимающегося даже на грани. Стрелки висящих на стене часов, кажется, показывали шесть тридцать утра. Опаздывает.

***

Погода была, мягко говоря, дерьмовая. Ночью видимо накрапывал дождь, поэтому тротуар был усеян лужами, а сырость повисла в воздухе. Свинцовое небо стало непроницаемо серым, можно даже сказать, черноватым. Этому служило вдобавок раннее утро, еще не взошедшее высоко солнце. Шёл он медленно, стараясь смотреть прямо, не врезаться в какой-то серый столб, что сольется с серой улицей. Лёгкий туман спускался на землю, перекрывая обзор дальше двух метров и вовсе. Что будет, если он ослепнет? Язык не поворачивался сказать, что ничего не поменяется. Поменяется, причем вплоть до некой беспомощности. Он не сможет ориентироваться в пространстве, выходить на улицу, да даже сигарет, банально, купить не сможет. Что уже о еде говорить... Странно будет, наверное, проснуться однажды в полной темноте, не сразу и понимая, что не спишь больше. Никогда больше не сможет видеть. Нормально жить. В целом жить...да и нужно ли это будет, жить. Что скажет Мадара? Да и как узнает. Он из принципа не пользуется сотовым, оный валяется где-то в просторах небольшой съемной комнаты, разряженный. Значит, что он и позвонить не сможет. Только вот за прогулы осведомляют опекунов. Следственно, мужчина заявиться на порог где-то через две недели, вряд ли ему откроют. Он вероятно подохнет от голода раньше. Не сказать конечно, что такой исход плохой, но в голову ввинчиваются каждый раз мысли о том, что родители бы не хотели. Микото отдала бы всё, лишь бы сын был жив, здоров, счастлив. Вечно строгий Фугаку тоже... Только вот их больше нет. То, что принято называть душой покинуло тело с последними вздохами, а некогда тёплое тело лежит под землёй. Оно давно уже сгнило. Так какая, чёрт возьми, разница?! Нет её, но он почему-то живёт. Отдавая себе отчёт, что ничего его не держит. Что не хочет. Но что-то удерживает, и нет, не страх. Он понимает что время придёт рано или поздно. Время, когда он поймёт, что всё, конец. Хватит. Но стоит ли торопить события? Можно сказать, что живёт он для галочки, потеряв смысл всякий. Ноги довели до объемного здания университета. Это последний год для него, третий курс. Странно даже, столько времени отучился на надоедливом и неприязненном университете, но вышел на высшие балы. Заходить в здание не хотелось, всё равно опоздал. На первую пару после каникул. Но и неважно. Он облокотился спиной о бело-серую стену зданий, засовывая руки поглубже в карманы, в поисках сигарет. Вытянув из пачки тонкою никотиновую палочку, он подкурил. Опьяняющий дым приятно ворвался в глотку, оседая в лёгких. и отдавая приятным расслаблением. Он наблюдал плохо видящими глазами за колыханием голых, черных деревьев. Их черные ветки становились одним пятном, медленно перетекая один к одному. Постепенно дерево начинало менять форму, словно водой по еще не высохшей краске, а в голове всё усиливалось собственное сердцебиение. Звуки становились невнятным фоном, а перед глазами расплывшееся дерево заполняло пространство чёрным пятном, исходящим от него. Даже забавно было бы наблюдать за происходящим, если сердце не пыталось бы проломить грудную клетку к чертям. Он встряхнул головой, стряхивая наваждение. У него это даже в какой-то степени получилось, и темнота отступила, но пространство заполнило огнём,заставляя невольно задержать дыхание. Ведь впервые это происходило на улице, на крыльце университета, под жжение пальцев от тлеющей сигареты и чей-то оклик. Оклик. Чей? Его чувствительно толкнули в плече, а перед глазами напоследок вспыхнуло огнём, и словно ударом его вернуло в мир. Он ощутил себя вжатым в стену, с тлеющей сигаретой в руках, что больно жгла пальцы, а в лицо кто-то обеспокоенно вглядывался, находясь достаточно близко, чтобы можно было разглядеть его. Светлые взъерошенные волосы, слегка тусклые, видимо, от погоды; голубые глаза, раскрытые так глупо широко, что их обладателю можно было смело давать не больше пятнадцати лет. Слишком растерянное выражение лица. Отошёл он достаточно быстро, буквально в несколько секунд перехватывая запястье руки, что легко сжимала его плече. Звук пробивался сквозь ватные уши плохо, но до него всё же донесся ватный голос: -Эй, ну ты чего! - перед глазами провели рукой, заставляя нахмуриться. Ничего. Совершенно, мать его, ничего. Он испустил шипящий выдох, закрывая ладонью глаза. Нужно начинать нормально спать. - Я опоздал блин, спешил, тебя увидел, а ты стоишь тут в стену вжатый и пальцы палишь! Делать, что ли, нечего, - сбивчиво разошелся стоящий перед ним блондин. Звук с губ сорвался не с первого раза, но он смог процедить несчастное: - Нечего, - у него вышло на выдохе. Сразу же отталкивая руку и кидая на землю окурок, он быстрым шагом пошёл в учебное здание, не успевая осмыслить произошедшее и слыша в спину "ей". Благодетель какой нашёлся, чёрт его дери. В зал своей аудитории он влетел почти что с разгона, не удосужившись даже постучать, буркнул лишь короткое "извините", что эхом разлилось по залу. Он занял пустое на заднем ряду место, которое никто не занимал из-за наличия всего одного стула, а все, как принято, сидели по двое. Лишь на руку. По классу прошлась волна перешептывания, а преподаватель о чём-то возмутился, но было не до этого. Мысли возвращались к произошедшему с ним минутами ранее, тем временем как мозг любезно прокручивал ту картину раз за разом, давая всё осмыслить, но, чёрт возьми, осмыслить именно что? Мысли роились в голове еще долго, но выдавалось всё это лишь морщиной меж бровей. Брюнет действительно не до конца понимал, но в этой ситуации смутило только то, что какой-то, видимо, первокурсник увидел некую "слабость". Но и не сказать что сильно много дела было, просто абсурдно вышло. Задумываться о том, что это не было похоже на галлюцинации от недосыпа не хотелось. Он еще подумает об этом, но не сейчас, позже...вечером, ведь мысли сами по себе таковы, что из головы просто так не уйдут, и вольно, не вольно, а вернуться к этому придётся. За окном накрапывал легкий дождь, а еще не в край старый преподаватель о чём-то бурно рассказывал, жестикулируя параллельно руками, иногда резко хлопая, заставляя дернуться. Он и думать не хотел пытаться въехать в рассказываемый материал, нет, он потом за надобности догонит и сам. Было сложно успокоить ожившие в момент разные эмоции, с непривычки. Хотелось уйти отсюда, и причём как можно дальше. Нет, не в комнату в которой он живёт, а на улицу. Просто на улицу. Проветриться, вдохнуть сырости и никотина. Выпить, выгоняя из головы мысли. Кажется, вчерашняя бутылка коньяка будет сегодня задействована. Час её пробил... Хотелось одновременно и спустить с уст нервный смешок, и зарыться пальцами в волосы, крепко сжимая, возвращая на землю. Только вот, если учесть вечное виденье мира без каких-либо розовых очков означало, что он уже на земле. Следственно, в голове появлялся вариант зарыть себя под землю, но это не сейчас. Всему своё время. Трель звонка прозвучала в голове, спуская спусковой крючок. И он сорвался, подхватывая сумку, наспех вешая на плече. Хотелось курить. Курить. Курить...до спазма в легких, а отказывать себе в таких мелочах казалось кощунством. Он вылетел на улицу как прокаженный, сворачивая за угол универа. Сейчас небольшой перерыв казался раем. Руки быстро вытянули пачку, и он прикинул, поднося сигарету к губам и подкуривая, что если это его от сигареты так? Нет. Бред. От двух затяжек никотиновой палочки, что он курит вот уж второй год ничего бы не случилось. Физически не смогло бы. Он спокойно вздохнул. Бредовая мысль. Хотелось унять ураган в голове, да он устало опёрся головой о стену. Перед глазами была нечёткая картинка, поэтому брюнет всё-таки неспешно вытянул с сумки тонкие очки, одевая. Было непривычно. Было никак. Зато теперь видит, и от непривычки даже жмуриться, всё же привык он к своей размытости. Сегодня будет еще две пары, и всё, свободен. Только вот вопрос еще присутствовал, будет ли он сидеть последнюю пару. Не делает же ничего, а сидеть просто так заманчивым не казалось. От слова совсем. Холодный воздух приятно холодил кожу, заставляя оную покрыться мурашками. Чёрные волосы слегка мотались на ветру, на удивление совершенно не мешая. Сигаретный дым приятно оседал в лёгких, пуская по телу волны спокойствия, разбавляемые легкими каплями дождя. Морось. Можно ли себя называть слепым шизофреником? С одной стороны, да, еще и смело, а вот с другой...он вообще-то не ослеп еще. Уголки губ слегка дрогнули, с глотки вырвался гортанный смешок, больше похожий на воронье карканье. Докатился. Через несколько минут нужно было возвращаться в аудиторию.

***

Он сидел как на иглах, сверля весящие на стене часы взглядом. Оставалось пятнадцать минут. Пятнадцать чертовых минут казались вечностью, а стрелка на часах меланхолично двигалась. Лектор что-то рассказывал о каких-то там особенностях в мире политики, отклоняясь от темы урока. Студенты перешептывались, некоторые о чём-то бурно разговаривали, кто-то спал, читал, или в конце концов надоедливо стучал ручкой по парте, раздражая всем, чем можно. Лектор демонстративно поправил свой галстук и откашлялся в руку, после приподнимая оную и громче обычного начиная: - Дети! Послушайте меня внимательно... - не сказать, что на его просьбу откликнулись, но постороннего шума стало в зале меньше, и она продолжил, - через неделю состоится экскурсия на пляж, я знаю, что сейчас не погода, но власти... Его перебили: - О-о, а это бесплатно? - по залу прошёлся смешок. Кто-то поддержал с задних парт: - С меня выпивка! Задние парты уважительно зааплодировали на это заявление, осталось только встать и руку к сердцу приложить. Лектору же заявление такое не понравилось, но кто бы стал слушать возражающего мужчину старых лет, кто придерживается примерного и нудного мнения? - Дети, успокойтесь! Никакого спиртного. И, да, денег за это с вас не возьмут, но это с учётом того, что вы сами позаботитесь о палатке и еде себе...можете собраться в группы по трое, смотрите, главное, чтобы палатки на всех хватило, советую брать одну на группу, - он говорил это спокойно, а класс замолчал. Естественно, чёрт возьми, замолчал. Соображают, что им только-что дали полное своеволие, в коем и домой-то вечером возвращаться не придётся. Замечание об алкоголе все пропустили мимо ушей, и вот буквально через секунду класс разразился бурным обсуждением. - Тише, тише! - начал преподаватель вновь, - может у кого-то есть вопросы? Сидящая за второй партой крашеная девица с алыми волосами подняла руку: - Извините, а эта поездка будет только для нашего класса? - в предвкушении выпалила она. - Хороший вопрос, Карин, - подметил лектор, отвечая, - нет, будет ехать еще ваша параллель и, если не ошибаюсь, а-класс первого курса другого крыла, учащиеся на юриспруденции... - Да с ними скучно будет! - запротестовали с задних парт. - Вспомните себя на первом курсе, - недовольно ответил лектор. Дальше Саске не счёл нужным слушать, мысли ушли в вопрос о том, будет ли он ехать. Сказать честно, эта возможность не льстила. Начать можно с того, что общество его одноклассников ему не шибко-то нравилось, продолжить на том, что он давно уже ни с кем особо не контактировал, что и не мешало, вообщем-то. И последнее-то, что...на какое число выпадает поездка? - Какого числа. Точного, - подал он голос, достаточно бесцеремонно перебивая лектора и выпрямляя затекшую спину. - Точного...окончательную дату еще не сообщили, но либо десятого поедем, либо одиннадцатого. В крайнем случае даже двенадцатого. Это смотря какая погода будет, - ответил лектор, и звонок перебил его голос. Учиха подорвался, вставая из-за парты, наспех скидывая в сумку ручку с тетрадью и уходя. В учебном здании было прохладно, слышались капли усилившегося дождя за окном; тусклость из-за не включенных ламп приятно не напрягала глаза, с коих были стянуты очки. Намокнут стёкла, вообще ни черта не увидит. Сырость прослеживалась и в самом помещении, было холодно, но закалённое тело привыкло, и лишь покрывалось мурашками, сильного дискомфорта не принося. Он вытянул ключ из кармана, подходя к своему шкафчику. Красному, двести тридцать шестому. Ключ был вставлен в замок, а со шкафа вытянуты ботинки и пальто. Школьные стандартные черные тапки небрежно закинуты в шкаф. Он не застегнулся. Никогда не застегивал пальто, только иногда средние пуговицы, чтобы не разлеталось оное по сторонам. Саске всегда носил исключительно чёрное, и причины тому были напрямую связанные с родителями, ведь еще в малом возрасте мальчик решил, что будет таким образом вечно напоминать себе о них, нося траурные вещи. И сколько лет бы не проходило, сменить их на иные цвета казалось бредом. Промозглый холод ударил в лицо, взъерошивая волосы. До квартиры нужно было идти еще как минимум минут пятнадцать. Голова была неудобно тяжелой, и как бы не был распространен тот миф, что под дождём на свежем воздухе выветриваются все проблемы, голова стает легкой и начинает хотеться жить, нет. Так не было никогда, и сейчас от погоды становилось лишь мерзко. Ветер бил в глаза, заставляя оные слезиться. Хотелось открыть воспаленною черепной коробки, стереть оттуда гной назойливых мыслей и вернуть на место. Он свернул во двор, чтобы быстрее дойти, и отгородиться домами от ветра. Хотелось выпить, находя в этом альтернативу предыдущему хотению. Он прокрутил в голове произошедшее с Мадарой; случившийся прямо на улице приступ; и мысленно начинал выбирать между поездкой и тем чертовым семейным лживо-праздником. Реакция Мадары на отсутствие его, Саске, на этом сборище будет однозначно негативной, но и чёрт с ней. Он не знает, поедет ли вообще, так как палатка отсутствует и, ехать, вообщем-то не с кем. Но он решит это в течении недели, а сейчас же действительно хотелось наглотаться чего покрепче. И, о, он прекрасно понимал что пожалеет об этом утром, когда мозг будет расслаиваться, но и плюс был - за годы пьянства атрофировались рвотные позывы от выпитого. Ну и, собственно, выветривалось всё достаточно быстро, что плюсом и не назовешь. Пятиэтажное здание показалось в практически слепом поле зрении.

***

Вечер был сырым, но дождь отступил, оставляя лишь ноябрьский холод. Он сидел на подоконнике, за вновь открытым настежь окном, привычно уже с голым торсом, но в одеяле ибо холодно. Левая рука обхватывала подтянутые колени, правая держала бутылку коньяка. Жидкость горечью и резкостью обжигала глотку, желудок, но он и бровью не вёл, осушив пол небольшой бутылки за один заход. Его передёрнуло, как от удара, и он услышал полыхание, переводя на сгорающую комнату взгляд. Из окна не валил дым, нет, а комната не шла рабью. Всё было до ужала реальным, особенно хорошо прорисованный разумом огонь. Он вжался спиной в стекло. Глаза широко открылись, чёрные зрачки расширились, заполняя собой и без того черные глаза. Кожа на его руках отслаивалась, сгорая и почему-то странно кровоточа. Некогда светлая кожа теперь непонятными сгоревшими кусками осыпалась на пол, а огонь добирался до мяса. Было практически физически больно, и он закрыл глаза, заведомо зная что не поможет. Второй, чёрт возьми, за сегодня раз. "Саске, да ты долбаный псих", услужливо сказал разум.

Всё имеет свое начало, и их, похоже, пришло; Всё имеет свою середину, и она не предвещает ничего хорошего, но это не волнует ровным счетом - никого; Конец гнилой их, и парни это понимают, но чёрт возьми, сейчас они в прологе, так что разница роли не играет.