Излечение

      Кап-кап-кап       Доносится с хлипкого необустроенного балкона через приоткрытое окно. В комнате звук будто отдаётся эхом, хотя тут есть и громоздкий комод, и кровать, и два лежащих на ней тела, которые как бы ни желали, не могли стать пустотой. Они лежали в полумраке утра, когда ещё не светло, но уже и не темно, хотя, надеяться на то, чтобы увидеть сегодня солнце и чуть больше света, тоже не стоило: облака на горизонте походили на недвижимую каменную плиту. Значит, ещё один день без солнца даже на рассвете. И это, конечно, нагоняет тоску, как и грязный мрамор тающего на глазах снега снаружи и почти такая же, только плотнее и тяжелее, слоисто-дождевая серость над головой.       «Надо закрыть окно…» — отстранённо подумал Глеб, но мысль эта не вызвала никаких телодвижений. Слишком мало сил. Она так и осталась дымиться в его голове и давить грузом неразрешённых проблем, добавляя ещё больше раздражения, как очередная капля, срывающаяся с крыши именно в тот момент, когда он почти уснул, и разбивающаяся с громким, дробящимся звуком. Мартовский воздух с улицы так и жёг кожу холодом и всё больше проникал в пространство спальни, где он и полулежащий мужчина, к которому он уложил голову на колени, были полуобнажены. Идеальное время года, чтобы сделать пару жадных глотков влажного ледяного воздуха и слечь с ангиной на неделю, а то и две.       Глеб, наверное, и хотел бы заболеть, чтобы лежать в постели и сыпать в себя стрептоцид в надежде на излечение, но, увы. Глебу вообще хотелось бы думать, что мартовская непогода — это его самая большая проблема, но врать самому себе, хоть и можно было, но не было никаких сил и желания. Он и так занимался самообманом слишком долго, что за столь долгое время подточило его психику до самых крайних пределов, после которых уже сложно считать себя нормальным и вменяемым. О, он не тешил себя мыслью о том, что он-то уж точно не сойдёт с ума от такой мелочи, как та, что сейчас происходила с ним. Сойдёт, сойдёт как миленький — не сегодня, так завтра. Просто мыслей, что же с этим всем делать, чтобы избежать последствий, у него не было абсолютно никаких. К тому же, для кого-то он уже и так не вписывается в рамки «нормальности».       Объективно, многие мужчины гуляют, многие изменяют и заводят постоянных любовниц, Глеб знает это, как и то, что некоторые умудряются при этом искренне считать, что любят своих жён. Он не мог сказать того же о себе. Любит — слишком громкое слово, которое здесь не уместно и не имеет ничего общего с действительностью. На Злате — своей супруге — он женился в своё время, потому что она была для него выгодной партией, одобряемой родителями, да и сама по себе нетребовательной и по всем меркам привлекательной молодой женщиной. Если не на ней, знакомой ещё с первого класса, милой и весёлой тогда ещё девушке — то ни на ком вовсе. Но, завидев возможность женить сына, родители обоих поднажали, даже насобирали денег на свадьбу, и Глеб оглянуться не успел, как отнекиваться и отпираться стало уже поздно. Да и общественное «надо», которое, как он думал, никогда на него не повлияет, окончательно убедило его и заставило смириться.       Брак их не был скандальным, проблемным или тяготящим его хоть сколько-нибудь. Последнее — до определённого момента, конечно. Они строили вместе планы, проводили свободное время вместе, смотрели в одну сторону, что называется. Кто-то из знакомых этому даже завидовал, полагая, что такие отношения — это идеал жизни после свадьбы. Но сам Глеб ощущал, что со Златой они по-прежнему просто очень близкие друзья. Разумеется, у них не обошлось без исполнения супружеского долга, и в какой-то степени это даже было нечтом приятным, но Глеб чувствовал, что всё как-то на автомате и понимал, что дело совершенно не в Злате. Первое время он думал об этом достаточно часто, пытаясь понять, что с ним не так. Но ответов как не было, так и не появилось. Тогда он разве что подумал: «Так может быть, это и есть она — семейная жизнь? Откуда мне знать, как оно должно быть, если я ни разу до того в ней не был? Может, всё ещё появится позже…». Этих доводов вполне хватило, чтобы сместить фокус на другие проблемы, построение карьеры и, глубоко вздохнув, сказать себе: «Ну что ж, будем жить».       И они жили. Но время шло, они обрастали бытом и взрослели, а никаких чувств глубже, чем дружеские, Глеб к ней так и не испытал. Он и сам не очень понимал, почему: Злата умела обустроить в доме уют, поддержать, когда это требовалось, не капала на мозги и не ревновала, даже когда он подозрительно часто стал задерживаться с работы. Хотя, Глеб видел по её взгляду, что она о чём-то догадывается. И от этого на душе было ещё гаже. Даже в школьные годы они ничего друг от друга не скрывали, но тут… Глеб был уверен, что это — не та проблема, которую можно обсудить за тихим семейным ужином, сделав перед этим пару глотков полусладкого для расслабления.       Конечно, многие мужчины умудряются гулять, изменять и заводить любовниц, притом говоря, как сильно любят жён. И даже если это просто попытка оправдать собственное блядство, то они хотя бы в одном честны — они любят женщин. А Глеб любит Михея. И это, хоть и тоже измена, в понятие «нормальность» никак не вписывается. Хотя, для их отношений «люблю» — тоже слишком, как думает Глеб чуть погодя и прокатив мысленно это слово на языке. Не ложится, царапает.       Михей появился в его жизни совершенно неожиданно, как это бывает, Глеб теперь уверен, со многими. Он никогда не искал отношений на стороне, не был заинтересован в этом, да и, откровенно говоря, не испытывал неудовлетворённости, чем всё это и объяснялось. Просто однажды так случилось, что он гулял на корпоративе компании, в которой работал, а Михей был на тот момент новым работником, устроившимся в слишком отдалённый отдел, чтобы они пересеклись с ним раньше. Глеб много выпивал в тот вечер и был уже изрядно пьян: то ли из-за общей усталости, то ли из-за своеобразной тоски, потому что Злата укатила в двухнедельную командировку. Несмотря на то, что супругами они были только на бумаге, а светлое чувство любовь для Глеба по-прежнему было просто словом в их отношениях, они были хорошими друзьями, и Глеб испытывал к ней в чём-то трогательную и, что важно, двустороннюю привязанность.       Нехотя, скорее из вежливости, он подошёл познакомиться с новеньким. Но не успел протянуть руку, как из-за проблем с координацией смахнул рукой бокал с вином — даже не свой, а из рук незнакомца — прямо на себя. Он сам был виноват, но взбесился за одну секунду так, словно выплеснутый спирт впитался не в белоснежную рубашку, а прямо ему в кровь через кожу и вдарил в голову с утроенной силой. Поднятый на Михея взгляд был столь яростным, что на долю секунды в светлых глазах абсолютно неопределимого цвета промелькнул испуг, и парень засуетился, не зная, за что хвататься первым. Вышло так, что он начал извиняться, тронул было одежду стоящего на месте и излучающего раздражение Глеба, затем с ужасом отдёрнул руки и предложил дойти до туалета, чтобы самолично помочь вывести пятно, а заодно посмотреть, не понадобится ли химчистка. Глеб слушал всё это молча, но по правде не слышал ничего: все органы осязания сконцентрировались на том, чтобы жадно смотреть и впитывать каждое неловкое движение, взгляд, интонацию, по большей части виноватую. Сам он думал, что молчит потому, что если откроет рот, то обязательно скажет что-то уничижительное. Парень бесил. Бесил своей суетливостью, неловкостью, тем, что вёл себя по-подростковому виновато с ним и не затыкался ни на секунду.       К слову, выглядел он также: преувеличенно молодо, значительно меньше, чем есть на самом деле, иначе бы его просто не взяли сюда на работу. Глеб подумал, что это, возможно, из-за светлого цвета волос и кожи, когда вперился в его затылок взглядом, идя за ним до туалета. Он по-прежнему ничего не говорил и, можно сказать, позволял вести себя, куда только этому белобрысому недоразумению захочется.       Оказавшись у раковины, назойливый поток извинений наконец стих, но Глебу и это не понравилось. Казалось, что что бы этот парень ни сделал, что бы ни предпринял и ни сказал — это только повысит градус злости в Глебовой крови.       Поймав себя на этой мысли, Глеб и сам удивился, не понимая, почему бесконтрольно зверел с каждой секундой нахождения рядом с этим не виноватым в общем-то в случившемся и искренне пытающимся помочь парнем. Тряхнув головой, будто сгоняя наваждение, он предпринял попытку совладать с собой и вернуть себе холодность рассудка. Но вместо этого Глеб снова замер, наблюдая за парнем и ещё раз убеждаясь, что тот выглядит моложе своих лет. На бледной коже, которая казалась восковой из-за дурацкого освящения, вырисовывались веснушки, а узкие брови оказались невероятно подвижными и одновременно могли изображать столько эмоций на лице своего обладателя — от высшего уровня умилительной неловкости до крайней и раздражающей степени кретинизма — что это даже было удивительно. Обычно люди не используют свою мимику, предпочитая фальшивый пиетет эмоциональности. Хотя, возможно, всё это было лишь оттенками одного настроения, потому что Глеб внезапно понял, что испытывает абсолютно полярные, взаимоисключающие друг друга ощущения, сменяющие одно другое каждую секунду. И одно из них точно было гневом, узнать который было просто, а второе… Глеб не понимал, что это, и не мог дать этому названия. Но это ощущение рождало в нём странные желания.       Парнишка как-то уже умудрился стянуть с него пиджак и даже окропить прохладной водой рубашку на нём, отчего мышцы живота дёрнулись. — Простите, — уже который раз повторил он и просто невероятным образом принял ещё более виноватый вид, хотя, мгновение назад казалось, это было невозможно. — Мне кажется, уже не удастся отстирать вручную, но если бы Вы сняли рубашку…       Странная идея ударила в голову быстрее, чем Глеб успел подумать о её последствиях. — Сними, — это было первое слово, которое он сегодня произнёс в разговоре с ним.       Парень, казалось, не расслышал и уже собирался переспросить, но наткнулся на абсолютную серьёзность во взгляде, и до него с опозданием дошёл смысл сказанного. Выглядел он ошарашенно и всё ещё неверяще, но сделал неуверенный шаг в сторону Глеба. Тот протянул ему руку, чтобы он расстегнул пуговицу, и глаза по-прежнему не отводил. Из-под разлёта чёрных бровей на Михея смотрели два тёмно-синих провала. Смотрели внимательно и как-то плотоядно, отчего он не понимал, ударить ли его хотят или чего ещё. Но протянутая рука не была сжата в кулак, и теперь мужчина не выглядел агрессивно, хотя по-прежнему оставался пугающим и каким-то странным. Михей чувствовал себя участником эксперимента, о котором не знал заранее и не вполне понимал, хотел ли в нём участвовать.       Но, пересиливая опасливость и поддаваясь любопытству, обхватил руками запястье, высвобождая кисть из плотного захвата ткани, и отпустил. Михей посмотрел на него с вопросом, всё ещё чувствуя тепло от соприкосновения их рук и ощущая на кончиках пальцев фантомный пульс неразговорчивого коллеги. Глеб по-прежнему ничего не делал. Он только фиксировал в голове свои ощущения, и злости или раздражения среди них пока не было. Но чувствовал он себя всё так же напряжённо. Почудилось, будто это напряжение воздушно-капельным путём передалось Михею, отказавшемуся предпринимать какие-либо действия, пока он не получит ответ.       Вместо этого Глеб протянул ему вторую руку, взглядом указывая на в этот раз даже повёрнутое разрезом рукава вверх запястье. Такая любезность, естественно, подтолкнула Михея к тому, чтобы заняться прежним делом. Он, переосмыслив что-то, на что Глеб не обратил никакого внимания, аккуратно расстегнул вторую пуговицу и, в этот раз не задаваясь вопросами, сразу приступил к ряду других, стискивающих края ткани на торсе.       Глеб шумно выдохнул, когда пальцы скользнули по вороту, легко расправляясь с петельками, и заметил, что они с этим мутным парнем почти соприкасаются лбами, хотя он не помнит, чтобы делал шагов вперёд. Руки почти дошли до середины рубашки, когда Михей случайно прошёлся костяшками по прессу, и Глеба просто вспышкой осенила догадка. Но прикосновение был столь приятным, что он, дыша открытым ртом, не смог пошевелиться до того момента, пока Михей не расстегнул последнюю пуговицу. А затем тот быстро выцепил его взгляд, сковывая Глеба по рукам и ногам. Он знал, что Михей точно увидел вздыбленную ширинку, но тот никак не отреагировал на это.       Они продолжали смотреть друг на друга. Только теперь Михей будто не до конца, но всё же определился с тем, что делать.       Глеб в расстёгнутой рубашке выглядел взбудораженным и диким, похожим на чёрного хищного ворона, и снова своим бездействием отдавал свободу действий другому. Михей, набираясь смелости, дышал, наверное, в том же загнанном ритме, что и Глеб. Он не мог точно знать, как мужчина отреагирует. Он не уверен в своей догадке. И, видимо, найдя ещё способ потянуть время, опускает руки на плечи Глеба, скользнув ими под ткань и сволакивая её вниз.       Но это всё. Последняя капля. Глеба срывает.       Он впечатывает Михея в бортик раковины в ту же секунду, когда до него доходит, какое именно желание он испытывает к нему. Впиться в губы, укусить, вжать в себя. Он не успевает осознать это желание или оценить, стоит ли ему следовать, потому что напряжение, собравшееся между ними стеной статического электричества, должно было найти выход сию же минуту. Михей от неожиданности мычит ему в губы, но размыкает их, отказываясь верить, что не ошибся и что понравившийся ему странный мужчина оказался таким же. В голову моментально приходит догадка: он сам не знает, какой он!       Глебу же мутил рассудок недавно выпитый алкоголь и адреналин от поцелуя, который он не намеревался прерывать. Нерадивый новый сотрудник не бесил его. Он его привлекал. В голове звенело, руки не слушались и, видимо, поэтому во всю сминали бока Михея, который совсем не сопротивлялся и только подстёгивал своей покорностью и податливостью. Накрыв ладонью его пах, скорее интуитивно, чем действительно желая этого, в голову ударила мысль: «Что я творю?!». Для Михея это был самый удачный момент, чтобы прерваться и сказать наконец хоть что-то, что отрезвило бы Глеба. — Стой-стой-стой, — тихо, но настойчиво сказал он, всё ещё захлёбываясь собственным дыханием.       Глеб вообще был потерянным. Он не смотрел ему в глаза и быстро дышал, пытаясь собраться с мыслями, которые, похоже, жрали его изнутри. Так что, когда Михей слегка толкнул его ладонями в грудь, легко сделал шаг назад, но на деле всего-то прекратил тесно прижиматься. Михей чувствовал его дыхание, волнение, смятение. И своё собственное желание. Ему очень нравился Глеб, и у него не было в этом никаких сомнений. Это подтверждало как минимум то, что он заранее знал его имя, а Глеб всё ещё не знал о нём даже этого. — Давай у меня дома, — никогда и никому Михей не предлагал свой дом, как место для уединения, но сейчас это предложение вырвалось само собой — Тут в любой момент может кто-то зайти, и у меня нет ничего с собой из необходимого.       Глеб всё ещё не соображал, силясь переварить прочувствованное мгновением ранее. Возбуждение. Сильное настолько, что он терял голову. Он определённо не мог припомнить ничего подобного до этого. И дело даже не в том, что Злата была просто создана для бережного и ласкового обращения, хотя он никогда бы не позволил себе быть с ней грубым. Он элементарно этого не хотел. Само желание, которое тогда нужно было бы сдерживать, отсутствовало. Но сейчас — он совершенно безумен.       Он соглашается, не особо понимая, чего из необходимого у них нет: ведь горячий и послушный парень каких-то несколько секунд назад был, можно сказать, под ним. А это на его мутную голову сейчас было единственной необходимостью. Но наваждение в виде парня вело себя настолько естественно, что Глеб просто решил следовать за ним, ровно так же, как когда тот вёл его до треклятой комнатки с по-дурацки интимным приглушённым освещением, где Глеб и потерял контроль. Всё и сейчас к этому вело.       Душный, но тёплый салон после морозного и влажного воздуха улицы совершенно не располагал к светским беседам или сну. Глеб наоборот еле как сдерживал себя, непонятно даже от чего — он хотел сделать что-то с Михеем, чьё имя узнал только что, прижать того к себе снова, как было, но дальше… Он понятия не имел, что. Про себя он отметил, что наличие машины у столь молодого специалиста — редкость, наверное, заслуживающая похвалы, если не куплена родителями. А ещё он, только почти подъехав к незнакомой многоэтажке понял, отстранённо подумал о том, что Злата удачно сейчас уехала в командировку, и ему даже не надо будет придумывать объяснения. Мыслей об измене не возникло, да и когда они появились где-то на горизонте, Глеб уже поднялся в незнакомую квартиру, и все мысли, включая эту, просто вышибло из головы.       Он набросился на Михея со спины, быстро и жадно кусая и целуя в шею, затылок, носом сдвигая ворот такой ненужной сейчас рубашки. От Михея послышался стон, а затем удовлетворённое сдержанное мычание, когда Глеб потёрся об него бёдрами сзади. Они замерли искрящимся комком похоти посреди комнаты, и, если бы Михей не потянул Глеба в сторону спальни за руку, то точно оказался бы на полу, прижатый его весом и, ничего не соображающий от накатившего возбуждения, точно позволил бы себя взять прямо там.       Но всё же, мягкость простыней и близость флакона со смазкой и презервативов в тумбочке рядом гораздо лучше, чем жёсткий пол и проникновение на сухую. Михей благодарил всё на свете за то, что принял душ ещё до корпоратива, даже не зная, что на нём случится, и стягивал судорожно с Глеба полу мокрую от неудачных попыток застирать и так и оставшуюся с красным пятном рубашку. Он даже её не застегнул, просто накинув сверху пиджак и посчитав, что три застёгнутые пуговицы на нём — вполне достаточно, чтобы никто не заметил. Да и в общем-то было плевать.       Глеб снова дурел от близости, нависая над Михеем и вдавливая его в матрац, бесконтрольно потираясь бёдрами, будто кроме этого движения не существовало вообще никаких других. Как подросток, ей-богу. Но ума на то, чтобы стянуть наконец брюки с нижним бельём, ему хватило, пусть и не без помощи извивающегося стонущего под ним парня. Губы, казавшиеся такими непривычными ранее, теперь были самыми желанными и манящими на свете. Глебу нравилось прикусывать их, чуть оттягивать нижнюю зубами и тут же зализывать колкую боль, как-то по-животному стараясь так передать странную нежность. — П-подожди… — прошептал Михей, разорвав мокрый поцелуй, и дотянулся до флакончика, кожа к коже скользнув по торсу Глеба и вызывая у него этим рычание.       Михей растягивал себя сам, стараясь не затягивать слишком с этим и полу-болезненно закусывая губы. Он часто был снизу, но процесс подготовки не проходил легче от раза к разу, хотя партнёрам это чем-то даже нравилось. Чтобы как-то отвлечься, он снова утянул Глеба в поцелуй и вцепился в плечо того, притягивая к себе, потому что тот замер, вперившись в него взглядом и заставляя чувствовать неуместный стыд. Глеб отвечал ему со всей возможной страстью, на которую был способен, гладил по торсу и бокам, а, заметив, как под ним каждый раз вздрагивают, когда он задевает соски, принялся усиленно их поглаживать и нежно пощипывать. Михей замычал ему в рот, дрожа ещё больше и теперь уже почти беспрерывно, теряя голову.       Он думал было перевернуться на живот, когда Глеб отстранился, но не успел и пошевелиться. Губы скользнули сначала на шею, опаляя жаром, а рука спустилась вниз, туда, где он до этого сам себя растягивал. Михей только успел испуганно подумать о том, что же этот мужчина собирается сделать, как в него проникли чужие пальцы, тесня его собственные. Раздался громкий стон. Глеб замер, наблюдая за запрокинутой головой, за качнувшейся от всхлипа плоской грудью и беззащитным сжавшимся колечком мышц, которое так красиво обхватывало его пальцы и пульсировало.       Чужие пальцы внутри ощущались совсем иначе, чем собственные. Не очень приятное ощущение оставалось таковым, но сама мысль о том, как развратно выглядит эта картина со стороны, заставляла жар скручиваться тугим комком внизу живота. — Можно? — хриплым голосом, внимательно заглянув во влажные глаза, спросил Глеб, ощущая сводящий с ума контроль над чужим телом, но не решаясь взять его в свои руки без разрешения. — Пожалуйста… — прохрипели ему в ответ, кусая губы.       И Глеб тут же двинул пальцами глубже, вырывая из парня ещё один восхитительный всхлип, и продолжил поступательные движения. Он на какое-то время забыл о собственном давно стоящем колом члене, залюбовавшись тем, как тело под ним захлёбывается в удовольствии. В какой-то момент, проведя по тонким чувствительным стенкам так нежно, что это, пожалуй, граничило с садизмом, он задел бугорок, о существовании которого не подозревал, и с удивлением услышал очередной стон. — А-а-ах! Глеб, хва-а-а-тит… — услышал он, на секунду испугавшись, что сделал больно.       Но Михей шустро выбрался из-под него и встал на дрожащие колени и локти, сунув Глебу в ладонь плотный квадратик. Глеб ощутил биение сердца где-то прямо в ушах, когда его одновременно отпустило волнение и когда перед ним открылась новая, ещё более очаровательная и развратная картина. Однако, внезапно, он остановился, словно к нему пришло прозрение. Как-то очень не вовремя он вспомнил о том, что женат, о том, что никогда не спал с мужчинами и о том, что никогда не испытывал ничего подобного — безумного желания, сметающего все мыслимые границы. И это казалось ему ненормальным. Он стоял на коленях сзади Михея и, будто у него не было такой возможности до нынешнего момента, принимал решение прямо сейчас: шагнуть за грань или нет.       Но Михей, уткнувшись одной щекой в простынь, повернул к нему голову и вытянул из размышлений: — Глеб? — вопросительным и одновременно молящим шёпотом сказал он.       Его губы раскраснелись от укусов, щёки тоже пылали, а глаза всё ещё оставлялись влажными, слегка прикрытые растрёпанными волосами. Он выглядел как самое порочное и желанное нечто во всей его жизни. Но последнее, что добило Глеба, был его просящий взгляд. Михей смотрел на него так, словно Глеб мог предать его тем, что остановится сейчас и сбежит.       «К чёрту нормальность» — подумал Глеб.       Натянув резинку, он плотно обхватил бёдра Михея, прижимая к себе, и протиснулся внутрь, преодолевая первое сопротивление мышц. Выдох. Действительно приятно. Он глянул на Михея, на его подрагивающие ресницы, сомкнутые губы и напряжённые, сведённые лопатки. Он выглядел так, словно был готов к боли, и Глебу это, будь он не ладен, не понравилось. Он, стараясь не двигать тазом, склонился над ним, прижимаясь губами к коже на спине и невесомо целуя. Михей шумно выдохнул и, словно его тело расслабилось от этих бережных, но таких кратковременных касаний, прогнулся в спине ещё больше. Впрочем, Глеб не стал останавливаться только на поцелуях.       Вспомнив, как чувствительны были соски парня, он скользнул к ним, надавливая подушечками пальцев, и тот вздрогнул, тихо, на грани слышимости застонав. Глеб продолжил кружить пальцами, затем скользнул ими по рёбрам, затем снова обратно, пока по миллиметру входил в звенящее от напряжение тело.       Михей же был в странном состоянии, словно его окутало коконом тёплой воды, через который и звуки, и мысли, доходили нечётко. Кто из них был больше пьян? Михей полагал, что, наверное, он сам. Он был готов и к боли, и к грубости, потому что ожидать чего-то иного от мужчины без опыта по эту сторону сексуальной жизни, да и осознания себя как, бисексуала или гея, было бы глупо. Поэтому он немало удивился, когда столкнулся с обратным. Глеб действовал интуитивно, но верно. И, кажется, действительно ещё сам не осознавал, насколько ориентирован на мужчин.       Тем временем, Глеб начал медленные фрикции, и, чувствуя, как они достигают цели в виде получения удовольствия, Михей думать уже не мог. Толчки были очень глубокими, но Глеб не стремился к тому, чтобы вколачивать его в постель со скоростью света. Михея распластало от удовольствия, и он сам начал подаваться назад, качаясь на волнах наслаждения.       Дальше оба из них мало что помнили, растворяясь в сладостной истоме, пошлых звуках и быстрых, рваных движениях, доводящих Михея до вскриков, а Глеба — до рыка и деструктивного желания оставить на бледной шее засосы. Было так хорошо, что с трудом верилось, будто это — реальность, и из-за этого оргазм был похож на ослепляющую вспышку. Всё потонуло в белом свете, в котором можно было только на ощупь найти руку Михея, сплести с ним пальцы и упасть на бок рядом с ним.       Со всеми этими перемещениями, душевными метаниями и самим процессом секса, они потратили так много часов, что где-то на границе земли и неба вдали, виднеющейся из окна, уже начинало светать. Глеб не смог бы найти в себе сил раскрыть глаза и встать, но, кажется, услышал, как Михей прошептал что-то про то, что он может оставаться и сам прижался к нему. Посчитав это за разрешение, он провалился в сон, не в состоянии больше думать.       Думать пришлось на следующий день, когда он проснулся в чужой квартире, но один. Голова раскалывалась, а то, что он творил сегодняшней ночью, казалось ему странным больным сном. Но через несколько минут, отыскав своё нижнее бельё, ему пришлось убедиться в обратном: Михей обнаружился на кухне, тихо воюющим с кофе-машиной, не замечающим его присутствия. Глеб не нашёлся бы, что ему сказать, если бы тот не обернулся к нему сам и, как ни в чём не бывало, сказал ему: — Утро, — коротко кивнул он, тоже не зная, как начать правильно — В ванной есть запасная зубная щётка, а полотенце можешь взять любое, если тебе нужно. — Спасибо, — кивнул он в ответ и, пугливо используя этот предлог, ретировался в ванную комнату.       Отмокая под струями душа, он всё ещё поверить не мог, что буквально сегодня трахнул парня. И, если для него это было обыденным, то у Глеба в голове словно звучала сирена. Нарисовывалось сразу несколько проблем, которые он не знал, как решить. А ещё, как бы это ни было эгоистично, о том, что скажет Злата, он подумал в последнюю очередь. В Глебе жила какая-то иррациональная уверенность, что Злата не возненавидит его из-за измены. Но Глеба пугал сам факт того, что он сам не считал секс с женщиной и секс с Михеем за одно и то же. Что-то из этого казалось ему ненастоящим. Ощущения от первого были пресными, но привычными и правильными, а от второго — яркими, естественными, но настолько приятными, словно это было грехом. Глеб никогда не был верующим, но теперь ему казалось, что получать настолько сильное удовольствие просто запретно, неправильно, слишком сладко. К тому же, он не знал, на что от него рассчитывает Михей. Глеб ведь не собирался из-за одной ночи разводиться, красить губы помадой и размахивать ЛГБТ-флагом в колонне прайд-парада.       «Один раз не пидорас, как говорится» — с кислой улыбкой подумал Глеб, полностью осознавая, что даже если ему нечего предложить Михею, то оставлять всё в своей жизни, как есть, у него больше не получится. Считает ли он сам случившееся изменой или нет, Злата не заслужила мужа, который гуляет и не испытывает к ней любви, как к женщине. Да и какой он сам после случившегося натурал? От воспоминаний ночи, оставшихся в памяти обрывками, начинало подниматься возбуждение даже сейчас, когда он с похмелья и уже включил холодную воду.       В край замучив себя размышлениями, Глеб начал злиться сам на себя, потому что ощутил, что словно оказался в ловушке. Будто бы он обязан кому-то непонятно чем, хотя глубоко внутри понимал, что необходимость определиться, кто он, прежде всего — его личная проблема. Но злость не унималась, и поэтому на пороге кухни, где уже сидел за столом Михей, он появился пассивно-разъярённым.       На столе ближе к нему стояла кружка с дымящимся кофе, а парень выглядел совершенно невозмутимо и по-домашнему. И Глеб, просто видя это, потупился, а затем прошёл внутрь комнаты и присел на стул. От былого гнева не осталось и следа. — Доброе утро, — здороваясь второй раз, сказал ему Михей, но Глеб и сам не посчитал это глупым. После душа и того, как окончательно проснулся, он чувствовал себя заново родившимся, так что приветствие было кстати.       Он сделал глоток, обжигая язык, но не подал виду и, чтобы просто не смотреть в глаза, сверлил взглядом фикус на подоконнике, пока Михей задумчиво кусал щёку изнутри. — Слушай, — внезапно подал голос Михей — Если что, то ты мне ничего не должен, — Глеб удивлённо посмотрел на него, не понимая, как парень догадался, словно его мысли в таком случае были чем-то совершенно секретным — Просто у тебя всё на лице написано. Я встречал таких, как ты, они обычно сами от себя такого не ожидают… Так что давай я предложу сам, чтобы межу нами не возникало неловких ситуаций в будущем: мы не будем прятаться друг от друга на работе, я не буду тебя домогаться, и то, что случилось, не повлияет на наши отношения на работе. Идёт?       Глеб посмотрел в очередной раз на этого удивительного парня и подумал, что, несмотря на подростковую внешность и пассивную позицию, железные яйца из них двоих совсем не у него самого. — Идёт, — согласился он и позволил себе расслабиться, потому что Михей, сам того не зная, решил несколько его проблем.       Допив горячий кофе, Глеб, не теряя времени, оделся. Уже стоя на пороге и собираясь уходить, он взглянул на Михея и почему-то почувствовал стыд. Он чуть улыбался уголком губ и смотрел на него с усмешкой. Глеб поймал себя на мысли, что тот действительно красивый, хотя раньше он вообще отказывался оценивать внешность представителей своего пола. Но быстро отогнал и эти мысли прочь, понимая, что неминуемо вызовет этим никому не нужные сейчас эмоции, с которыми он планировал разобраться уже дома и в одиночестве. — До понедельника, — кивнул он, прощаясь, и вышел из квартиры, слыша, как за спиной закрылась дверь.       На последующих выходных Глеб отсыпался и отлёживался, так как из-за похмелья — и когда только успел так надраться? — рефлексировать на тему собственной ориентации всё равно бы не вышло. А затем, когда голова стала более-менее соображать, пришлось занять её кое-чем другим: потянулась бесконечная и уже привычная череда рабочих будней. С Михеем они так больше и не пересеклись, но Глеб часто ловил себя на ощущении какой-то недосказанности между ними и, возможно, подсознательно даже хотел встретиться с ним вновь.       Уже в следующую субботу, разобравшись с последними отчётами за прошедшую рабочую неделю и отправив их начальнику по электронной почте, у него действительно появилось время подумать о случившемся. У Глеба не было паники, когда он думал о том, что занялся сексом с парнем. Успокаивало и то, что он при этом был сверху. Хотя, тут он снова ловил себя на мысли, что, если его возбудил мужчина, то одно то, что трахал он, а не его, натуральности ему не добавляло. По всему выходило, что он, вероятно, бисексуален.       Но и здесь его мучали сомнения: ощущения от того же самого, по сути процесса были разными в зависимости от пола партнёра. Хотя тут Глеб поймал себя на мысли, что на его опыте женщины — почти все одинаковые, а Михей… Одним тем, что он его привлёк, тем, что он был первым и единственным мужчиной, которого Глеб воспринял, как партнёра, делало его выделяющимся из общей серой массы. Глеб не был ханжой, поэтому не побоялся проверить себя парочкой видео соответствующей тематики с небезызвестного оранжевого сайта, но результат был нулевым. Живой Михей и абстрактные совокупляющиеся тела на экране гаджета — совершенно несопоставимые вещи.       Шли дни, а Глеб всё никак не мог перестать думать об этом и оставить попыток определить себя уже хоть куда-нибудь. Было уже пофигу на моральные нормы общества; жизненно важной задачей стало просто идентифицировать себя, чтобы прекратить мучиться и внутренне разрываться от неизвестности. Легче стало только тогда, когда вернулась Злата.       Глеб, как и всегда, встретил её на вокзале, они радостно болтали о чём-то, а когда они ехали в машине домой, с его лица не сходила улыбка. Он и сам не заметил, как смог отвлечься. Если честно, то со Златой вообще стало проще, она, как это было всегда, привносила в его жизнь свет, а вместе с ним ясность. Её появление дома снова обернулось уютом, разговорами по вечерам и собственными рассказами, предложениями съездить куда-то на выходных. Одним словом, нормальной жизнью, в которой Глебу было комфортно и привычно. Он даже затаённо радовался, понадеявшись, что его корпоративное наваждение и впрямь являлось только им, но жестоко обманулся.       В один из вечеров, после вполне себе романтического ужина, они со Златой уединились в спальне. Вопреки неясному волнению Глеба, процесс начался почти как всегда — автоматически, отзываясь приятными волнами во всём теле, что успокоило его смутную тревогу. Молодой и здоровый организм отвечал соответствующе на прикосновения, запахи, вполне себе умелую ласку. Прелюдия закономерно перешла к проникновению, а затем и оно близилось к завершению. Нависнув над партнёршей, Глеб чувствовал, как и сам подходит к тому состоянию, когда за несколько секунд до разрядки максимально расслабляется и почти пропадает сознание от выброса гормонов.       В розовом мареве физического удовольствия Глеба словно шарахнуло током. Ведь вместо длинных волнистых кудрей Златы внезапно привиделись русые короткие пряди, вместо белоснежной кожи без изъяна — россыпь веснушек под нижними веками, а вместо льдинок зрачков — зелень оттенка клевера.       Михей!       Ему привиделся долбанный Михей!       Мужчина и его коллега, о котором он не вспоминал уже как больше недели и не пересекался, привиделся ему в тот момент, когда он не контролировал своё сознание! Парень стал его наваждением, и эта мысль напугала его до сбившегося во второй раз дыхания, когда он упал рядом с женой на постель. Та, к счастью, ничего не заметила, но, почуяв что-то неладное, спросила у до сих пор хранящего молчания мужчины, когда они уже засыпали: — Глеб, с тобой всё хорошо? — Да, Злат, всё хорошо, — Глебу понадобились все силы, чтобы сфокусировать на мягких чертах лица женщины свой взгляд и вложить во взгляд максимальную убедительность — Просто устал за сегодня.       Злата лишь кивнула, дёрнув в улыбке уголком губ, и поцеловала того коротко в лоб, будто успокаивая. От этого стало только хуже. Глеб с ужасом понимал, что обманывает любящего и заботящегося о нём человека, а обмануть себя — у него нет никаких ресурсов, да и он не представляет как. В то время, как рыжие ресницы подрагивали во сне, Глеб не мог сомкнуть глаз, мучимый и терзаемый собственными мыслями; собственной подлостью, как он думал. Несмотря на усталость, он не спал всю ночь и на работу шёл вялым и чернее тучи, что скопилась в нём внутри за те часы самокопания.       На работе он так и не развеялся. Как вошёл в здание офиса смурным, так и вышел бы из него таким же, если бы не внезапная планёрка, организованная ни с того, ни с сего начальством. Чёрт бы побрал последнее. Ведь если бы не оно, это самое начальство, и та самая злополучная планёрка, Глеб не пересёкся бы с Михеем. Финансовый отдел, где работал Михей, как ни странно редко взаимодействовал с Глебовым, то бишь продаж. И ещё столько же бы им не контактировать, как думал Глеб, но собрание было общим и неизбежным.       Если бы его спросили, о чём они там говорили и что обсуждали, Глеб не нашёлся бы с ответом. Бубнёж руководства был для него лишь фоном; фоном к стуку крови в ушах, когда он взглядом наткнулся на Михея. В его голове не возникло никаких пошлых фантазий, нет, но он не мог оторвать от него глаз. И что самое противное — он хотел, чтобы Михей посмотрел на него в ответ! Но тот действительно не замечал того, как Глеб прожигает на его профиле дыру взглядом. «Ну, посмотри же!» — молил он в своих мыслях, которые так и не были услышаны.       Внезапно он понял, что все эти две недели, пока его терзало собственное сознание, ему хватило бы для успокоения лишь одного: поговорить ещё раз с этим нечтом неопределимого возраста, даже, если бы это не помогло расставить все точки над «i». Просто увидеть его и поговорить. Поэтому всё внутри него сейчас кричало о необходимости не упустить этот шанс — поговорить с его наваждением, задержать под любым предлогом, чтобы хотя бы в глаза посмотреть. Как только планёрка была закончена, он подлетел к Михею с одним лишь утверждением, не просьбой даже: — Мне нужно с тобой поговорить, — сказал он, неосознанно схватив того за локоть и заставив тем вздрогнуть.       Но своего Глеб добился, Михей обратил на него именно то внимание, которое ему требовалось, и понял всё правильно. Хорошо всё же, что все сотрудники быстро разошлись и не видели этого в чём-то странного жеста. — Хорошо. Пойдём в мой кабинет, мне нужно забрать флешку, — сказал Михей и, не оборачиваясь, зашагал в нужном направлении.       Кабинет был не совсем «его», конечно. Он был рассчитан на четыре человека, то есть на весь финансовый отдел, но все рабочие места сейчас пустовали, так как рабочий день официально закончился, и все работники поспешили смыться с работы в рекордные сроки. В компьютер Михея действительно была вставлена флешка, которую он, предварительно сохранив всё нужное, вытянул из разъёма, чуть склонившись. Глеб изначально планировал подождать Михея у дверей кабинета и вообще непосредственно переговорить уже на улице. Но отсутствие людей поблизости, тишина, согнутый над компьютерным столом Михей заставили его передумать.       Необъяснимый магнетизм между ними уже не пугал Глеба так, как в первый раз, но по-прежнему удивлял. — Так что ты хотел… — убрав флеш-карту в портфель, хотел спросить Михей и замер, развернувшись и вздрогнув уже второй раз за день.       Глеб стоял прямо перед ним, не говоря ничего, и снова был в паре миллиметров от того, чтобы точно утверждать, что тот прижимает его к столу. Но взгляд Глеба справлялся с этим не хуже, чем физическая сила. Михей снова был прижат к какой-то горизонтальной неподходящей поверхности и ничего не мог, кроме того, как просто смотреть расширившимися то ли от страха, то ли от возбуждения глазами.       Глеб делает шаг навстречу. В этот раз он уже гораздо быстрее и смелее. Он каким-то общим слитным движением вместе с этим шагом касается губ парня, накрывает их собой, целуя так бесцеремонно, что это кажется обоим естественным.       Впрочем, Михей тоже робеет меньше, чем в прошлый раз. Моментально проскальзывает вверх на стол, садясь на него и давая Глебу ещё больше пространства, которое он снова сокращает, оказываясь меж разведённых ног. Сейчас Глебу казалось, что расстояние между их телами вообще существует только для того, чтобы сокращать его раз за разом. Вот так: вжимаясь в его пах своим, выдёргивая заправленные под брюки края рубашки и прикасаясь к голой коже всей пятернёй разом, с жаром терзая чужие губы.       Михей стонет, мгновенно теряясь, будто это не его второй раз с Глебом, а второй раз в жизни, когда он занимается сексом. В прошлый раз он брал инициативу на себя, потому что был уверен, что Глеб не сообразит, что да как. Но сейчас тому инструкции точно не нужны, и от такой уверенности Михея крыло больше, чем от чего бы то ни было ещё. Он, мыча тонко, прижимался теснее, отвечал на поцелуй, дрожа, покрываясь мурашками и сгорая от пошлых звуков, которые иногда выходили случайно из их ртов. Мысли метались от одной к другой, ускоряясь ровно так же, как набирали обороты действия Глеба. Тот уже полностью расстегнул на парне рубашку, стянул её и скользил одной рукой по животу вниз, очевидно, намереваясь расправиться с ширинкой, а другой сжимал волосы на затылке Михея, запрокидывая ему голову и целуя-кусая-вылизывая.       Михей, наконец, осмелев, гладит Глеба сам. Проводит рукой по плечу и вверх, к щеке, а затем, обняв за шею, осторожно ведёт ладонью. Глеб трезвеет, на него действуют реакции тела Михея не хуже команд собственного мозга. Он становится нежнее, не просто замедляется, но и не сжимает больше за затылок, только успокаивающе гладит по нему.       Те самые желания, которые приходится сдерживать, чтобы не навредить. То, чего ему никогда не приходилось испытывать до того. — Чёрт, у тебя же нет здесь смазки… — ощущая себя абсолютным животным, шепчет Глеб, смотря на разгорячённого и раскрасневшегося Михея и сам не понимая, как до этого дошло.       Перед ним самое красивое существо на свете. С краснотой на бледной коже с веснушками, тонкими бровями над расфокусированным глазами цвета клевера, искусанными припухшими губами. Кажется, Глеб обманул только себя тем, что хотел просто поговорить с Михеем. Он хотел ровно того, что видел перед собой сейчас. — Можно… без неё сейчас. Просто со слюной, — пролепетал он, удивившись тому, что Глеб вообще об этом задумался. Кажется, он не боялся любопытствовать в те дни, что они не виделись, и посмотрел не только порно, но ещё и пару инструктирующих статей. — А презервативы? — У меня не было никого после тебя.       Прозвучало так быстро, что Глеб не посмел усомниться в том, что это ложь. Хотя это было странным: они с этим парнем трахаются уже второй раз, и он соглашается на это без вопросов. Где гарантия, что он даёт зелёный свет вот так просто только Глебу? Но при взгляде на него… Глебу стало стыдно от своих же мыслей. Кому стоило заботиться о контрацепции, так это Михею, ведь это не у него есть жена. Но он даже не подумал спросить. Такая степень откровенности, слепой доверчивости заставили сердце невольно сжаться. — Хорошо, — прошептал Глеб ему в губы и уложил спиной на стол полностью, вновь целуя и отстраняя руки Михея, вздумавшего растянуть себя самостоятельно. Не в этот раз.       Он сделает это сам, отстранившись, смочив собственные пальцы своей слюной прямо на глазах у задышавшего чаще Михея. Коснётся пальцами гладкого колечка мышц, обведя его и распределяя слюну, а затем введёт почти полностью фалангу в умеющего расслабляться Михея, заставив его резко выдохнуть. Только подумать. Женатый мужчина растягивает его уже второй раз по собственному желанию. Женатый мужчина вообще оказывается с ним в таком положении во второй раз, что уже удивительно. О том, что это коллега по работе и о том, как они будут смотреть в глаза друг другу после того, как это произойдёт на рабочем месте, он старается не думать.       Глеб постепенно вводит второй палец, затем и третий, капая слюной на них. Гораздо туже, чем со смазкой, но Михей не показывает, что ему дискомфортно, а Глебу нравится сам процесс. Возможно, даже больше, чем проникновение и разрядка, к которым они неумолимо вскоре приближаются. Он входит осторожно, боясь травмировать, как начитался этого в Интернете накануне. А ещё из-за того, что теперь они лицом к лицу в отличие от прошлого раза. Глаза в глаза сделать больно совсем нереально, как бы ни сжимало внизу судорогой возбуждения, и Глеб чувствует это, ловя губами судорожный выдох парня под ним.       Поза неудобная для обоих, но кого это волнует? Раскинуть руки в стороны не дают стопки бумаг на столе и намертво встроенный в него компьютер. Поверхность жёсткая, и лопатки от постоянных прогибов врезаются в неё. Михей знает, что потом на спине останутся синяки в местах, где позвонки продавливают кожу на пояснице, но, даже зная это, просит Глеба, который терпеливо ждёт, двигаться.       И всё же, это сложнее.       Глеб двигается вовсе не через силу, а с самым искренним желанием, но это всё равно сложно: когда на него вот так неотрывно глядят мокрые глаза, а с губ срываются влажные стоны, но уже не в подушку. Глеба накрывает и страстью, и нежностью одновременно, он не может остановить быстрые фрикции и не может не целовать сумасшедше подающегося навстречу Михея.       Оргазм похож на мини-апокалипсис. Маленький конец света, за которым следует новое рождение. И в этом новом мире Глебу не мерещится ничьё лицо, кроме Михеевого. Он не успел уследить за оргазмом партнёра и, поэтому немало удивлён, когда натыкается на мокрый след на животе того. Он понятия не имел, стимулировал ли тот себя дополнительно, но его шок эта информация не уменьшила бы. — Ах… — издаёт тот последний стон, и Глеб дёргается от него, подумав, что тот был болезненным.       Но нет, Михей максимально расслаблен и лениво улыбается ему уголком губ, механически, правда, но Глебу пока этого достаточно. Он целует его снова, и это уже кажется ему странным. Нет былой страсти, горячки возбуждения и выплеска адреналина, а желание целовать так никуда и не делось… Глеб радуется тому, что может не думать об этом пока что: — Надо будет всё этот как-то убрать, — замечает он, оперевшись на локоть сбоку от головы Михея. — Надо, — соглашается он, поднимая торс. Морщится и удивляется, когда Глеб не отстраняется ни на миллиметр. — Ты чего? — спрашивает он, заглянув в глаза, для чего приходится поднять голову.       Будто бы Глеб сам знает «чего». У него у самого взгляд такой мутный, а голова абсолютно пустая. И это такое облегчение после двух недель самобичевания и неясной тревоги. — Ничего, — отвечает он и, пока не успел передумать, целует парня в лоб. Вот так просто. В голове не вовремя всплывает фраза с какого-то форума: «В-жух, и ты пидор!». Глебу приходится подавить нервный смешок и ощущение, как внутри что-то мазнуло тёплым, словно любимый пёс вылизывает тебя, когда вернулся домой.       Михей замирает, глядя словно ребёнок, над которым глумливо подшутили, украв нос, и выставили несмышлёнышем и дурачком. Он совсем не понимает Глеба. Но понимает, что совершенно не хочет скрывать своей симпатии к нему.       Он целует в ответ, но в губы, прижавшись ладонями к щекам.       Воспользовавшись замешательством оппонента и насладившись им, он быстро соскальзывает со стола и натягивает одежду. Глеб лишь смущённо выдыхает, отойдя наконец от «пострадавшего» стола.       Влажных салфеток ни у кого нет, поэтому Михей смачивает бумажные полотенца из туалетной комнаты водой и протирает этим стол. Всё происходит в абсолютном молчании, но никому от этого не некомфортно. Будто бы секс на рабочем месте, пусть и когда никого нет, это совершено обыденное действо. Наверное, дело было в том, что Глеб впервые за несколько недель чувствовал, что его мысли абсолютно спокойны. Что было в голове у Михея, он не знал, хотя очень хотел бы узнать. Но вне горизонтальной плоскости тот оставался для него закрытой книгой.       Они оба выходят на улицу одновременно, не думая даже о том, что охранник на входе в здание мог посчитать это странным. Наступает неловкое молчание. У обоих своя машина и свои раздельные квартиры. Опять словно две прямые, которые по Евклиду никогда не пересекаются. Глеб почему-то не хочет расходиться, хоть пока ещё и удерживать не хочет: — Пока? — почему-то спрашивает, а не утверждает он. — До завтра, — кивает Михей, не меняясь в лице, но Глеб позволяет себе на пару секунд подумать, что его щёки краснеют не из-за мороза, а от смущения.       Так и разъезжаются. Глеб к себе домой, чтобы наврать Злате, что планёрка была очень долгой и поэтому он задержался на работе, а Михей — просто к себе в пустую квартиру, чтобы там взлелеять робкое чувство, похожее на влюблённость.