Излечение

      — Злат, я сегодня задержусь на работе, — кидает Глеб в прихожей жене, которая решила сегодня устроить себе выходной.       Злата много работала в последнее время, да и в командировках была очень часто, так что она очень сильно соскучилась по дому. Глеб понимал её, ведь и сам видел, сколько времени она стала проводить вне их уютной квартиры.       — Снова? — беззлобно заметила она, улыбнувшись и показавшись на пороге спальни, что граничила с прихожей.       Глебу в очередной раз стало стыдно. Впрочем, теперь чувство стыда было для него перманентным. Оно не пропадало никогда, лишь усиливалось или слабело время от времени. Вот и сейчас оно возросло в сотни раз, потому что Злата — тот человек, с которым он провёл без малого семь лет, глядит на него с улыбкой и абсолютным доверием, не подозревая, как жестоко её обманывают вот как уже несколько месяцев. Для кого-то это, определённо, немного. Некоторые изменяют годами и не чувствуют при этом вины и даже дискомфорта. Но Глеб понимал, что одно дело, когда брак был по расчёту или что-то подобное, и совсем другое — у него со Златой. Они были женаты ещё будучи студентами, купили вместе первую квартиру, делились друг с другом радостями и горестями с работы, закрывали друг за друга сессии ещё в универе. Глеб мог с лёгкостью сказать, что они прожили всё это время душа в душу, и от этого его обман становился ещё подлее. Злата ни в чём не была виновата. Она всем вышла: добрая, терпеливая, понимающая, интересная и красивая, чего уж там. Даже Глеб, перед глазами которого стоял теперь исключительно Михей — а у Глеба при этом стояло исключительно на него — это понимал.       За эту зиму он бросил попытки определить гей он или нет. Одно он знал точно: если у него не получилось со Златой, то тогда уже точно ни с кем из женщин не выйдет.       Была у него возможность убедиться и в этом.       Нет-нет, он не спал с другими женщинами, он всё ещё считал измены делом конченным, в каком бы сам положении он ни оказался. Глеб просто попытался припомнить свою юность, школьные и университетские годы. Нравился ли ему тогда кто-то из девушек? Глеб с удивлением, но честно ответил себе, что нет. Ни на вписках, ни на общих тусовках, ни даже во снах или фантазиях он ни разу не ловил себя на том, что испытывает к кому-то влечение. Конечно, никаких влюблённостей в своих товарищей он тоже не припомнил, но кто знает: если бы ему было, с кем попробовать, узнал бы он о себе нечто новое ещё тогда? Глеб не знал ответа, но знал, что продолжаться дальше так не может. И он искренне пытался набраться сил и искал слова, чтобы сказать Злате правду. Но каждый раз оставался немым трусом.       — Да, Злат, прости за это. Давай, поговорим об этом завтра вечером, если хочешь? — предложил Глеб, в очередной раз оставляя себе возможность выбора: сказать правду или успеть сочинить за эти сутки новую ложь до пятницы?       — Давай, — кивнула она, заставив рыжие кудри спасть с плеча — Только не волнуйся так, ты в последнее время очень усталый и нервничаешь постоянно, я же вижу, — сказала и подошла к нему, погладив по щеке.       — Злат, мне кажется, я тебя не заслуживаю и тебе не подхожу, — ответил Глеб, смотря ей в глаза виновато, отчего она приподняла бровь, конечно, не вполне понимая причину таких слов.       — Брось…       Глеб лишь тяжело выдыхает.       — До вечера, Злат — поцеловав девушку в лоб, попрощался мужчина и вышел в подъезд, оставляя жену в раздумьях.       Снова струсил.       Дорога до офиса была вот уже как несколько месяцев серее некуда, а сегодняшнее утро казалось Глебу особенно мрачным. Раньше он не верил в присказку, что как Новый год встретишь, так его и проведёшь. Ну, да, правда, вышел не совсем Новый год, а предшествующий ему корпоратив, но сути это не поменяло. К тому, с кем он провёл ту зимнюю ночь, его будто примагнитило, пригвоздило намертво. И ладно бы дело было только во внезапно проснувшемся половом влечении к мужчине, так нет же. Глеба цепануло намного глубже, в самое сердце.       Когда всё только начиналось в декабре, он ещё питал надежды, что всё действительно обернётся только сексом без обязательств. За который стыдно, за который ему не простить самого себя, потому что это измена Злате, но просто сексом. И жестоко ошибся. Разве можно было быть таким идиотом, чтобы с первого раза не понять, что если образ любовника мерещится в прохожих, коллегах, да даже супружеской спальне, что это уже зашло дальше некуда? Зашло ножом предательства в сердце, иглами адреналиновой зависимости под кожу, цепями параноидальности в сознание. Но самое страшное — светлым и нежным чувством прямо в душу. Иначе как объяснить, что своими уходами он предавал, как Глебу казалось, не только Злату, но и Михея? Хуже всего, конечно всё равно то, что он предал себя, но на думы об этом сил и времени просто не оставалось. Оно всё и так было забито мыслями о своей убогости и абсолютном бардаке в личной жизни.       Он испытывал к Михею — теперь это имя въелось на подкорку — то, чего ему никогда не доводилось испытывать за всю свою почти двадцати семилетнюю жизнь. Естественно, это ощущалось глупо, неловко и по-детски, ведь кто чувствовал себя иначе в течение первой влюблённости? Осложнялось всё это уже совсем недетской страстью и просто неконтролируемым влечением. Глеба это и того пугало. Они занимались этим ещё несколько раз на рабочем месте; больше у Михея дома, где иногда он даже оставался на ночь, если мог себе это позволить; даже пару раз в машине у Глеба, когда он не виделся с ним особенно долго. Но всё это было не самым ужасающим. Самое неприятное наступало после секса. Это было время неловких разговоров, касаний без причины и цели, ленивых поцелуев, от которых сжималось сердце, и о которых ярче всего помнил потом сам Глеб. Ведь именно это было звоночком.       А ещё обезоруживала реакция самого Михея на все эти валяния его по всем хоть сколько-нибудь удобным поверхностям. Он будто бы всего этого не замечал. Каждый раз, отдаваясь, он делал это искренне и так просто, словно в нём вообще не было потребности забирать, а только дарить. Он любил гладить Глеба по волосам, прижиматься к нему со спины и переплетать его пальцы со своими. Они со Златой были чертовски похожи, но даже это не делало Михея похожим на женщину. Глеб это уяснил почти сразу. Просто Михей был того же характера, что и она, с какой-то вселенской печалью и пониманием во взгляде, ласковостью, не подчиняющейся контролю. И порой Глебу казалось, что Злата не угодила ему только тем, что была попусту не для него. Так ведь бывает? Бывает же, как в сказках, что каждому предназначен свой человек? Определённый, свой… Глеб даже боялся думать о том, какой ревностью затопит голову, если он узнает, что у Михея есть кто-то ещё, хотя это так глупо.       Как бы то ни было, у Михея действительно был только Он. И, стыдно в этом признаваться, но Глеба это немного радовало. Он спрашивал как-то Михея напрямую, ждёт ли он чего-то от их частых встреч, почему вообще на них соглашается.       — Мих, я ведь женат, — сказал он как-то ему, одеваясь и в очередной раз собираясь покидать квартиру любовника. Он замер в ожидании, готовый и к истеричной тираде, и к стыдливому признанию в чувствах, и даже к требованию убираться вон.       — Я знаю, — было всем, что он тогда ответил.       Глеб не нашёлся, что сказать в ответ. Хотя вопросов была масса. Значит ли это тогда, что его всё устраивает? Устраивает, потому что он что-то к нему чувствует, или потому, что Глеб слишком жалок, чтобы воспринимать его чем-то большим, чем секс-партнёром? А имеет ли Глеб вообще право на то, чтобы стать чем-то большим в его жизни? Глебу и хотелось поделиться с ним своими чувствами, но отчего-то было страшно в них сознаться. Хотя казалось бы: кто принимал его в той же степени, что и Михей? Вряд ли кто-то смог бы делать это также бескорыстно, как он. Глеб из-за этого окончательно на нём помешался.       Безрадостно прокручивая всё это у себя в голове, Глеб всё больше утверждался в мысли, что надо это всё заканчивать. Как именно — непонятно. Но ясно одно — с Михеем ему тоже нужно поговорить. И сделать это надо сегодня. Припарковав машину и войдя в офис, он первым делом дёрнулся к кабинету Михея и его коллег из финансового отдела, но сам же осёкся. И что он ему там скажет, в присутствии сотрудников? Как вообще сформулирует цель своего визита? Порешив, что это тупик, он решает воспользоваться СМС.       Осев на рабочее место, он-таки набирает текст сообщения.       Мне нужно с тобой поговорить. Можешь сегодня после работы?       Глеб не ожидал мгновенного ответа, но молчание длиною в десять минут почти довело его до ручки. Дверной. В кабинет финансового отдела.       Могу. Но не в офисе. Мне нужно пораньше уйти. Приедешь ко мне домой?       Глеб застопорился на этом. Может. Естественно он может это сделать чисто физически, но квартира Михея, ставшая их «мини Содомом и Гоморрой» или любовным гнёздышком, тут уж как угодно, совсем не располагала к тяжёлым разговорам. Как минимум потому, что Глеб не умел держать себя в руках, а Михей — сопротивляться. Господи, да любое место, если учесть эти их особенности, не располагало к подобному! Но именно это — особенно.       Может, где-то просто за пределами офиса?       Глеб, я правда не могу. Мне нужно быть дома сегодня       «Ладно, чёрт с ним» — думает Глеб, понимая, что поговорить с Михеем хочет не меньше, чем просто увидеть его и коснуться.       Ладно. Я приеду тогда к тебе       Напечатав ответ и устало выдохнув, Глеб отложил телефон и постарался вытеснить рабочими задачами личные проблемы из головы хотя бы до наступления вечера. Получалось не очень, но особых неудобств это не доставило, день был несложным, начальство не прессовало. В общем, ко времени, когда было пора покидать рабочее место, Глеб был относительно свежим и даже приободрённым тем, что сегодня часть его сомнений о будущем должна развеяться.       Только нелепое чувство тревоги по дороге к Михею преследовало его ещё с момента этого сообщения. Какие могут быть причины уходить с работы пораньше? Конечно, скорее всего, дело было связано с починкой чего-нибудь в доме, где обязательно необходимо личное присутствие. Или что-то с семьёй. Глеб, кстати, почти ничего о ней не знал. И именно сейчас этот факт заставлял скрестись что-то в груди. Чёрт, они так мало разговаривали за эти несколько месяцев. Всегда казалось, что прикосновений, объятий, поцелуев — достаточно. И только сейчас Глеб начал понимать, что это не так. Вдруг, всё совсем не так, как он думает?       В его голове давно была мысль о том, что он хочет жить вместе с Михеем. И помимо очевидных проблем, таких, как объяснения перед законной супругой и ещё более неловкие оправдания перед родственниками, его волновали другие, не менее важные. Хочет ли Михей того же? Воспринимает ли он вообще их отношения всерьёз? Что он вообще, этот парень-сам-себе-на-уме думает, если позволяет так с собой обращаться? О, да, часто Глеба всё же посещали угрызения совести, что он относится к Михею как-то потребительски. Не потому, что это было его осознанной необходимостью, а потому что он попусту не знал, как вести себя в отношениях с Михеем. Не был уверен в статусе их встреч. Глеб даже был бы готов признаться, что влюблён в него… но только если бы знал, что Михей тоже. Как бы по-детски ни звучало, ему нужна была чья-то ещё уверенность в правильности происходящего кроме своей. В данном случае, конечно, уверенность Михея.       Только Глеб ещё не знал, что его ждёт. Поднимаясь на верхние этажи в квартиру, номер которой запомнил уже давно, он всё ещё думал, что их диалог будет коротким, а говорить в основном будет он сам. Но всё пошло совсем не по плану.       – Привет, – тихо прошелестел Михей, открывая дверь и впуская Глеба внутрь квартиры, где они провели вместе столько чувственных, но в общем-то молчаливых и не наполненных смыслом, как теперь казалось, ночей.       Глеб видел Михея разным: уставшим, обрадованным чем-то, задумчивым, даже раздражённым, хоть это и было редкостью. Грустным видел тоже. За такое непродолжительное время он научился различать оттенки эмоций на его лице весьма хорошо. Но таким, каким видел сейчас, он его ещё ни разу не заставал.       Михей стоял перед ним в домашней одежде, похожей на пижаму господ из фильмов про старую Англию, и Глеб, честно, рассмеялся бы, если бы узнал, что Михей и вправду спит в чём-то подобном, когда они не засыпают вместе. Но сейчас было не до смеха. Непонятно было, как всего за те несколько дней, пока они не виделись, здоровый человек мог так осунуться, побледнеть. И без того всегда присутствующие синяки под глазами стали ещё темнее, выделяя донельзя печальные, слезящиеся глаза. Да и атмосферу, излучаемую Михеем, можно было, пожалуй, описать только словом «траур». И Глебу не нужно было знать причину, чтобы шагнуть навстречу и обеспокоенно, взяв того за плечи, спросить:       – Что с тобой? Что-то случилось? – взгляд его стал внимательным, таким, каким он редко смотрел на людей, но абсолютно искренним. В таком состоянии он был готов сделать всё, чтобы его близкому человеку стало легче.       Михей смерил его взглядом опечаленных глаз и, поджав губы, будто в попытке сдержать слёзы, опустил их в пол, вместо ответа сказав:       – Можешь сегодня остаться со мной? Пожалуйста, просто остаться... – тихо-тихо прохрипел он.       Михей никогда ничего у него не просил. И, понимая это и тот факт, в каком состоянии он был сейчас, Глеб не смог ему отказать в тот момент. Вместо этого он скользнул своими ладонями с плеч на спину, обнимая и прижимая к себе полу безжизненное тело Михея. Он уже обнимал его до этого, но чтобы вот так, с целью успокоить – никогда. Михи лишь прижался ближе, а спустя пару секунд поднял руки, обнимая мужчину в ответ, действительно стараясь сдержать рвущиеся наружу слёзы.       Кстати, в мыслях Глеб называл его иногда так, уменьшительно-ласкательно – Михи. Невозможно было назвать Михея как-то иначе: ни Михой, ни Мишаней. И официозное и вместе с тем грубое, топорное Михаил ему никак не шло. Было в этом что-то будто иностранное; это мягкое х с придыханием, будто на выдохе, не напрягая голосовых связок, почти шёпотом. Михи и сам был таким же, как звучание его странного имени – мягким, тихим, отчуждённым, будто и впрямь не от мира сего, чего уж там о границах большой и необъятной Родины. Если бы Глеб знал его хуже или, допустим, увидел только на фотографии, никогда бы не подумал, что тот живёт с ним в одной стране.       Но, как часто бывало теперь в его жизни, Глеб ошибся. Имя было не иностранным, а просто дано религиозными родителями. И это многое объясняло в поведении его любовника. К слову, он и сам сегодня объяснял всё происходящее, Михей впервые за долгое время так много рассказывал Глебу словами через рот.       Тогда-то Глеб и узнал, что стимулировало Михи к такому рвению в учёбе – мельком в документации Глеб как-то зацепился за дело Михея, где фигурировало высшее образование с отличием – а потом и карьерному росту и покупке машины. Сколько Михей себя помнил, у него были любящие и понимающие мать и отец, они действительно соблюдали посты и ходили на праздники в церковь, матушка – именно так называл её Михей – даже носила платок везде, кроме дома. Единственного сына они тоже приобщали к вере, которую проповедовали сами, хоть и ненастойчиво, опять же, со слов Михи. Всё это способствовало ощущению, что родители Михея действительно все принимающие. У того не было даже сомнения в том, что от него могут отвернуться из-за такой особенности.       Михей не торопился с признанием родителям, хотя и заметил в себе любовь к своему полу уже в районе пятнадцати лет. Но тогда эта мысль даже в его голове была такой робкой, что он не мог быть в себе уверен. Осознание пришло уже тогда, когда он съехал от родителей в общежитие при институте, где и получил свой первый опыт.       – Ты тогда первый раз начал встречаться с парнем? – спросил Глеб с интересом слушая эту историю, обещающую не самый счастливый финал.       – Н-нет, – Михей даже покраснел, что немало позабавило мужчину – Я просто поцеловался тогда с ним на студенческих сходках. Тогда мне этого было достаточно.       Глеб усмехнулся, размышляя и прикидывая, что именно преобладало в Михее: детская наивность, с которой так трудно жить в современном мире, или обыкновенная искренность, которую всё равно было столь же трудно найти сейчас в людях. Но Михей продолжил рассказывать, и всё внимание Глеба сконцентрировалось на этом. Теперь даже то, что они расположились на кровати, где делили вместе столько ночей, не мешало Глебу слушать и проникаться эмоциями Михея, сочувствовать его незавидной участи непринятого ребёнка. Он снова обнял парня, притянув к себе, абсолютно точно без малейшего намёка на похоть. Так им обоим было спокойнее. Голос у Михея даже на какое-то время перестал дрожать.       Сказал бы кто Глебу год назад, что именно мужское тело он будет прижимать к себе, желать успокоить и утешить его обладателя, а ещё любить так, как не любил ещё никого в своей жизни, он бы, наверное, и морду за такое набить мог. Но судьба любит зло подшучивать над своими подопечными.       Никаких неожиданных поворотов в истории гея из российской семьи, состоящей из православных родителей, не было. Чуда не произошло. Михея не приняли. Того снова затрясло, когда он дошёл до этого момента, и Глеб крепче прижал его к себе, погладив по плечу. Он рядом, с ним, вот тут, буквально вплотную. И Михей снова продолжил.       В реакции семьи не было ничего ужасного физически, не было места рукоприкладству, даже не было криков, только отец гаркнул про Содом и Гоморру и то, что не хочет видеть в своей семье педика, а затем просто вырвался из дома. Он всегда так делал, когда злился, считая устраивание скандалов и побои ниже своего достоинства. Мать просто расплакалась, стоя на кухне и смотря на сына глазами, в которых уже не было прежней любви к своему чаду. Михей молча вышел из отчего дома и не возвращался туда ещё очень долго.       Казалось бы, история приобрела логический конец, но всё снова оказалось не так просто. Да и в самом деле, чем думал Глеб, когда счёл подобную историю достойной того, чтобы Михей умолял его остаться? При всей его мягкости, тот не был обделён стойкостью. Было что-то ещё, гораздо более травмирующее. Скорее всего морально.       – Они отреклись от меня окончательно позже, – Михей сглотнул – Знаешь, до меня тогда всё ещё не доходило, что это конец, поэтому только тот самый день поставил точку. Сегодня – День рождения матушки, я не помню, чтобы хоть раз о нём забыл. И в этот день, два года назад, я посчитал, что этот день нельзя пропустить, даже несмотря на нашу семейную ссору. Я пришёл к ним домой, почему-то радостный… Мне казалось, что в праздник мы все сможем забыть о том, в чём я провинился. Но это было ошибкой…       Глеб в этот момент по тембру его голоса понял, что вот сейчас возлюбленный скажет самую печальную для него во всём этом рассказе вещь. Он слегка напрягся, насколько это было возможно в сложившейся обстановке. Михей не скатился в истерику, чего очень боялся Глеб, потому что совсем не знал, как успокаивать людей в такой ситуации, поэтому складывалась атмосфера душевной, хоть и тягостной для обоих беседы. Глеб лежал головой на коленях мужчины, пока тот ласково перебирал его волосы. Рубашка на Глебовом торсе была расстёгнута – отопление шпарило вовсю, отчего на открытое окно становилось плевать. Хотя, может, Михи холодно? Он часто мёрз, да и сейчас в одном лишь халате. Но, когда тот говорит следующие слова, Глеб понимает, что тот дрожит не от холода.       – Вернее, ошибкой для них был я. Поэтому они взяли нового ребёнка из детского дома. Это девочка, Ангелина. Она сидела на кухне, когда я туда вошёл. Я почти сразу понял, что она приёмный ребёнок, потому что родни, да ещё с маленькими детьми у нас никогда не было. Матушка, когда всё же появилась, чтобы проверить, кто пришёл, схватилась за сердце, запричитала и увела девочку в другую комнату, будто я заразный какой-то. Следом зашёл отец. Мы говорили с ним где-то пол часа. Не буду пересказывать всё, что он говорил, потому что с-сам слабо помню, – Глеб только сейчас заметил, насколько измотанным и уставшим выглядит Михи – Но я просто понял, что я им не нужен… таким не нужен. Он почти прямо сказал, что больше я не их сын…       В этот миг тело Михея прошила крупная дрожь, и он отвернул голову, чтобы Глеб не увидел его лица. Но тот мгновенно всё понял, взвился встревоженной степной птицей и, почти не думая, вновь прижал парня к себе. Сейчас он казался ему словно маленьким ребёнком, который так нуждается в том, чтобы его утешили и просто обняли. Из глаз Михея покатились слёзы, Глеб почувствовал влагу от них, но только крепче прижал к себе, давая возможность почувствовать себя понятым и любимым – чего уж там. Глеб теперь был в этом уверен. Поэтому гладил по голове, целовал во всклокоченную светлую макушку и нежно шептал:       – Тише-тише, мой хороший… – шёпотом в аккуратное ухо, пока руки сжимают чуть холодные плечи и спину.       Когда парень в его руках немного пришёл в себя, о чём говорили расслабленные мышцы и отсутствие вздрагиваний, означавших ранее немые всхлипы, Михей сказал ещё кое-что, что почти разорвало сердце Глеба на части.       – Но, знаешь, хоть мои родители не смогли сами следовать тому, чему меня учили, я запомнил от них, что дорого сердцу человека принимаешь безоговорочно, кем бы он ни был и как бы ни жил. Я понял это, когда тебя увидел. Тебе, наверное, интересно, почему меня никогда не пугало то, что ты женат. Вот поэтому. Мне было достаточно того, что ты просто есть в моей жизни, что время от времени приходишь, что остаёшься на ночь. Да даже то, что ты сейчас рядом и слушаешь всё это. Я бы никогда не попросил тебя разводиться, не стал бы ненавидеть твою жену, потому что не готов взять на себя грех разрушения ещё одной семьи, помимо моей. Моя любовь к тебе – это такой своеобразный крест, который мне суждено понести. Но я не ропщу на то, что ты не мой в самом деле, ведь я благодарен уже за то, что ты захотел пересечь со мной границу обычного знакомства…       Глеб почувствовал, что ещё немного, и его затрясёт так же, как недавно Михея. Как он мог не замечать всего рассказанного им ранее? Как можно было не понять этого и не распознать в действиях человека, вроде как равного если не любимой женщине, то однозначно партнёру, подтекста искренних чувств. Пропади оно пропадом, насколько не здоровы отношения между двумя мужчинами с точки зрения общества, которое в общем-то не может выплюнуть им в лицо ничего, кроме крысиного шушуканья об извращении и неправильности происходящего. Он трахался с парнем. Нет, не так. Он любил парня. И ничего, мир не рухнул, небеса не разверзлись и не сниспослали на них божью – или чью бы то ни было ещё – кару. Так что чёрт с ней со всей этой внешней и внутренней гомофобией! Но как же он облажался с точки зрения обычных человеческих отношений!       Да, он не знал прошлого Михея, не знал о том, какие у него родители и причин, по которым он так жертвенно нетребователен. И вроде бы, он не виноват в этом. Не обязан же он в самом деле копаться в чужом прошлом, выискивая незакрытые гештальты, и ликвидировать их? Риторический вопрос виснет в воздухе, и Глеб перестаёт думать, что он является таковым. Потому что, блять, нет, обязан. Обязан, потому что только если бы он потрудился узнать этот в чём-то даже банальный бэкграунд Михея, никому из всех них троих не было бы так больно. Он сам же, собственноручно загнал себя в яму, вырытую им же. Конечно, воспитанный тем, что любви не бывает без страданий, Михей любил его той самой жертвенной, мало кому понятной любовью. Теперь это было очевидно. Глеб был уверен в том, что окажись он садистом или кем похуже, Михей бы всё равно принял его, думая, что боль – самая логичная плата за его и без того неправильные чувства. Внезапно стало очень страшно за него, такого хрупкого, нежного и трепетного, который просто не скажет, если почувствует, как сходит с ума или не справляется с собой.       И ладно бы, если бы Глеб дурил только одного человека, демонстрируя свой эмоциональный диапазон меньше, чем у зубочистки, и мучал неопределённостью, только подтверждающей, что его партнёр должен страдать. Он умудрился при этом обидеть ещё и Злату. Сейчас он с особой чёткостью осознал, что она ему именно подруга. Даже несмотря на случавшийся между ними секс. Это никак не делало из Глеба натурала, а из их пары – что-то похожее не романтические отношения. То, что он принял по молодости за влечение и любовь – желание обнимать больше, чем остальных, помогать и держать за руку, когда той страшно – было самой сильной в его жизни дружеской симпатией. Как бы он ни пытался увидеть в этом обратное, от правды теперь было не ускользнуть. И правда заключалась в том, что он тот ещё мудак, что как партнёр, что как друг. Он самым жестоким образом обошёлся с двумя самыми дорогими в своей жизни людьми.       А всего-то и надо было взять на себя ответственность за свои действия, и не было бы этого чувства вины и неправильности, давящего на грудь, словно надгробная плита. Не было бы реальной и такой сложной проблемы, как сейчас. Но, осознавая это, у Глеба крутилась в голове только одна мысль: «Я должен всё исправить!». Вопреки состоянию, в котором он был каких-то двадцать минут назад, у него не было апатии от осознания того, что он натворил. У него просто не было времени и права на то, чтобы раскисать! У него было только бешеное желание исправить всё без промедлений.       – Михи… – чуть хрипло из-за нервного напряжения, зовёт он – Ты прав, что мы перешли черту знакомства. И я хочу, чтобы ты знал: я тоже тебя люблю…       Глеб никак не ожидал, что парень в ответ на его признание покраснеет, вздрогнет и закроет рот рукой, словно пытаясь скрыть искривлённый от плача рот.       – З-зачем ты так, – вопрошал он с тоской, смотря своими лесными глазами и запуская по коже Глеба новые волны мурашек – Не надо. Ты же уйдёшь потом… Зачем ты так со мной, не говори так…       Слова Михея, которые он начал затем повторять, перерастали в стадию бреда, и Глеб не нашёл ничего лучше, чем прижать, поначалу вырывающегося, а затем наоборот вжавшегося в него Михея к себе и начать успокаивать, как он только мог.       – Михи, Михи, солнышко моё, – непонятно откуда взявшееся обращение, ни разу до того не использованное, даже не покорёжило ничего внутри – Это правда, я люблю тебя. И я никуда больше от тебя не уйду, хороший мой. Я правда-правда люблю тебя, Михи, и я не оставлю тебя больше одного. Если то, о чём ты говоришь – это крест, то я понесу его вместе с тобой, малыш.       Он который раз заставлял взрослого парня за эту ночь захлёбываться рыданиями, да и сам едва справлялся с тем, чтобы не присоединиться к нему. Но Глеб был уверен, что всё делает правильно. Он справится. Они справятся. По-другому просто не может быть. «Михи, Михи, мой бедный Михи…» – крутилось у него в голове, пока он укачивал его на своих руках и молился всему на свете, чтобы тот простил ему всё то, что он уже натворил и поверил во взаимность чувств.       – Михи, мне нужно будет сейчас съездить домой, чтобы поговорить со Златой. Только для того, чтобы потом вернуться к тебе. Уже навсегда, мой хороший. Ты слышишь? – спрашивает он нежно, обхватив его голову руками и заставив посмотреть в глаза, сам умирая от того, сколько боли в них виделось – Я люблю тебя, и я хочу всё исправить. Ты позволишь мне? Хочешь, чтобы я был рядом с тобой после всего произошедшего?       – Хочу, но это же просто невозможно! – воскликнул он, но Глеб упрямо покачал головой.       – Я могу сделать так, чтобы это было возможно, Михи. Я обещаю тебе, веришь?       Михея не хватает на «да», но он машет головой вверх-вниз, давая понять, что всегда-всегда верит, что иначе и быть не могло.       Уже очень скоро Глеб обнимается с Михеем на пороге, обещая ему и самому себе, что это последний раз, когда он уходит к другому человеку, когда уходит лжецом и изменником. Уже едя в машине, он набирает номер Златы трясущимися руками, говоря лишь одно на все обеспокоенные вопросы: «Злат, со мной всё в порядке. Но нам нужно поговорить, я тебе изменил. Скоро буду». Звучит слишком чётко, и Глеб сам поражается этому, как и полному отсутствию желания резко остановиться и передумать, даже, когда поднимается в лифте.       Перед самой дверью его всё же немного трясёт, он стоит перед ней, закусив нижнюю губу, и… не хочет сбежать, нет, но ему требуется ещё хотя бы минута, чтобы собраться с мыслями. У него ощущение, что он добирался до своей квартиры, где они живут ( уже, наверное, жили) со Златой, не полчаса, а все те два месяца, что он скрывал свою ориентацию и измены. Это будет чертовски тяжело – потерять подругу, с которой прожил бок о бок двадцать лет – но хотя бы честно по отношению к ней. Глеб и сам не видит в своём поступке ни капли героизма или «правильности». На правильность ему с недавнего времени вообще плевать. Пожил уже, как правильно, с него хватит. Теперь хочется просто и по-настоящему. А главное так, чтобы он сам понимал и решал в своей жизни, что правильно, а что нет.       Стук в дверь. Звук открытия внутреннего замка тут же. Злата замирает на пару секунд, глядя в глаза невыспавшегося, но решительного Глеба, и пропускает внутрь.       После того, как дверь захлопывается, тишину больше ничто так и не рушит.       Никаких истерик, битых тарелок и бесконечных проклятий, как в фильмах. Глеб почему-то так и думал. Злата не тот человек, который станет кричать и выражать свою злость или обиду так, как большинство женщин, которых он видел. Господи, как жестоко Глеб обошёлся с ней, не оценив всё это по достоинству.       – Может, лучше на кухне? – говорит Глеб, замечая утреннюю темноту их прихожей.       Злата молча идёт в кухню, которая из-за белых полу прозрачных штор и грязно-снежного одеяла на всём за окном будто в тумане или облита молоком. Но тут точно светлее. Ну, конечно. Злате нужно будет видеть его бесстыжие глаза.       – Это правда? – спрашивает она, облокачиваясь бёдрами на подоконник и складывая на груди в защитном жесте. Смотрит в сторону, а Глебу наоборот неудобно отвести от неё взгляд.       – Да, – чётко выговаривает он, не наблюдая абсолютно никакой реакции на бледном лице жены.       – Почему сразу не сказал? – следует вполне логичный вопрос, из-за которого Глеб понимает с щемящим чувством вины в груди, что Злата уже поняла, что это происходило не один и не два раза.       – Я сам был не уверен… Дело в том, что это не женщина. Я сам себя не понимал, не был уверен, что это моё.       Губы Златы сжимаются в тонкую линию, белея, а щёки и нос наоборот становятся слегка покрасневшими. Так всегда было, когда она сдерживалась, чтобы не заплакать. Глебу хочется сквозь землю провалиться, прямо в Ад. Он всегда презирал тех, кто заставлял Злату плакать и, даже было, что мстил её обидчикам. Он вежливостью и сдержанностью в этом плане никогда не отличался.       – Ты всё равно мог сказать. Я бы как друг тебя, может, поддержала, – на лице Златы проскользнуло удивление, да и только. Никакого гомофобного бреда или обвинений в извращенстве.       Взрослые люди же.       – Я знаю, Злат, прости. Я ужасно с тобой обошёлся, я знаю это. Я трус, но я уже не могу изменить сделанное…       Наступает долгая гнетущая пауза, после которой Злата наконец смотрит в глаза Глебу. Взгляд, полный укора. Глеб теперь очень хорошо понимает, что убить взглядом действительно можно. Просто Злата милосердна, вот он и сидит тут живой и безумно виноватый, сгорая от стыда.       – … Ну, хоть детей не завели, – хрипло произносит девушка, и Глеб не выдерживает, порывается подойти к ней.       – Злат, – почти восклицает он.       – Не надо, Глеб. Я так отшучиваюсь, – Глеб останавливается всего в паре метров от неё – Я не хочу, чтобы ты меня сейчас утешал. Я верю, что тебе жаль, но принять от тебя это не могу.       – Ты меня теперь ненавидишь? – было бы вполне справедливо.       – Нет. Но мне нужно время, чтобы всё это переварить в одиночестве. На развод я сама подам. Прости, но жить как раньше я с тобой больше не смогу, хотя и как друга терять тебя тоже не хочу.       Глеб кивает, понимая причины абсолютно каждого сказанного слова. Они обмениваются ещё парой незначительных фраз, пока Глеб не говорит, что ему пора к нему. Злата только спрашивает на последок:       – Ты его хоть любишь?       Глеб мнётся, а потом понимает, что выглядит как подросток перед директриссой или нашкодивший щенок, хотя в том, чтобы признаться, что любишь какого-то человека, нет ничего постыдного.       – Почти так же, как тебя, – и это тоже правда, Злату он тоже любил, пусть и только платонически.       – Но его всё же чуть больше, – хмыкает она и ёжится от холода – И немного по-другому, – чёрт, и как она только всё умудрялась понимать. Глеб не переставал ей восхищаться, даже в такой странной ситуации.       Вообще долбанный сюр какой-то. Но как оказалось, это и есть жизнь.       – Ладно, не заставляй ждать, мне бы такое не понравилось. Может, ещё как-нибудь познакомишь       Глеб летит обратно к Михею на всех парах, и озадаченный, и чем-то всё равно окрылённый. Груз вины больше не давит на плечи, в голове нет назойливого роя мыслей, похожих на кусачих ос. Только желание наконец приехать, сжать своего парня в объятиях и остаться рядом с ним навсегда. Столько невысказанной нежности рвалось наружу, столько ласковых слов он хотел ему нашептать и столько своей любви дать прочувствовать. Он не позволит столь любимому человеку быть жертвой. Он уже знает, что им много предстоит друг другу объяснить, доказать, но Глеб абсолютно готов к этому. Всё, лишь бы Михи был счастлив вместе с ним, лишь бы его любовь перестала казаться ему наказанием. Если уж Глеб заслуживает хоть какого-то прощения, то для Михея уж точно найдётся в этом мире место под солнцем.       Глеб оголтело давит на кнопку дверного звонка, пока переполошённый Михей не распахивает дверь перед ним, выглядя притом испуганно.       – Я думал, ты гораздо позже придёшь или… – договорить ему не даёт.       Глеб едва не сшибает его с ног, заключая в крепкие объятия. Какой он маленький, хрупкий и холодный сейчас от того, что наверняка опять замёрз. Боже, кажется, он задремал после этой бессонной ночью и Глеб его разбудил! У того всё это вызывало неясный восторг и такую бурю эмоций, что он был готов занежить своё чудо прямо здесь и сейчас, если бы оно не было таким уставшим.       – Я скоро разведусь. Михи, слышишь? – шепчет ему – Мы сможем жить вместе. Только… ты ведь хочешь этого, Михи?       А у Михи снова глаза на мокром месте, но он неверяще произносит своё «да». И Глеб на своём опыте может сказать, что никакое «да», даже сказанное перед алтарём, не вызывало в нём столько трепета.       Где-то к десяти они снова оказываются в кровати, где Глеб прижимает к себе Михея и теперь точно не позволит ему замёрзнуть. Они оба очень устали и заслужили отдых или хотя бы сон. Глеб ещё никогда не чувствовал себя так хорошо и спокойно, как когда гладил Михи по спине и целовал в лоб, сходя с ума от счастья, чувствуя его спокойное дыхание у себя на плече. Его маленькое счастье.       – Я боюсь поверить, что это всё правда, – признаётся ему Михи, шелестя из-под одеяла, но Глеб всё равно слышит.       – Обещаю, я смогу тебе доказать, что это так, – зарывшись носом в русые волосы, отвечает Глеб с улыбкой.       – Ты ведь не жалеешь? Не думаешь, что это всё не здорово и не правильно?       – Михи, милый, у меня впервые в жизни ощущение, что я абсолютно здоров и что всё правильно. И если это из-за того, что я люблю тебя, то так тому и быть. Мне не о чем жалеть, мой хороший.       Судя по смущённому ворочанью, после которого Михи прижался теснее, ответ его удовлетворил. Через час они оба уснули, так и не отстранившись друг от друга, а Михи с улыбкой повторял про себя: «Люблю тебя».