Гэгэ, чего бы ты хотел?

— Сань Лан… — слышится где-то сбоку. Они впервые за долгое время вернулись в дом Блаженства и решили здесь задержаться. Молитв последние дни навалилось столько, что Се Лянь только и успевал их выполнять, а Хуа Чэн — кто бы сомневался, — всегда следовал за ним. Дела закончились внезапно, даже неожиданно, и пару часов заслуженного отдыха было решено провести за сном. Хуа Чэну показалось необычным, что Се Лянь, пусть и хотел спать, всё-таки, сквозь полудрёму, решил что-то сообщить. Поэтому и он сам отпустил желание поспать и открыл глаза, даже слегка напрягся. Его действия не остались незамеченными. — Нет, Сань Лан, что ты, только не переживай, тут ничего серьёзного, правда, — когда его принимаются так усердно успокаивать, сразу становится ясно: «ничего серьёзного» на самом деле таковым не является. — Я просто вспомнил, что ни разу не говорил тебе кое-что… Се Лянь садится на кровати — огромной, мягкой, свет аккуратно падает на его лицо, демонстрирует прекрасное, заставляет задержать дыхание, — и задумывается, жестом показывая Хуа Чэну не подниматься за ним. Се Лянь выглядит растерянным, будто хочет что-то сказать, но ещё не уверен в том, стоит ли. Сомневается, подходящий ли момент. Хуа Чэн читает его выражения лица, словно открытую книгу, любуется; не двигается, боясь спугнуть. Се Лянь пододвигается чуть ближе, делает ситуацию интимнее, и Хуа Чэн скорее чувствует, чем видит, как до его обнажённой спины аккуратно дотрагиваются пальцами. Они давно уже спят вместе, и столь же давно видят друг друга без одежды, могут касаться и делать всё что захочется, но волнение Се Ляня чувствуется во всём: в растерянном взгляде, в руке, движения которой неловки и пугливы будто, в задержанном дыхании. Всё будто кричит: Сань Лан, хоть слово, и я перестану, только скажи. Но Хуа Чэн молчит, лишь всматривается в лицо Се Ляня, кивая: тебе всё можно, гэгэ, не переживай. Пальцы скользят по спине, и Хуа Чэн невольно закрывает глаза. Напрягается: знает, насколько уродливы шрамы, но желание гэгэ — закон. Се Лянь сразу останавливается, руку убирает. — Прости, я не хотел… — Гэгэ может продолжать. — Если тебе больно, только скажи, я сразу… Но Хуа Чэн качает головой и поворачивается лицом в подушку. Ладонь снова опускается на спину, оглаживает неровную кожу, очерчивает проступающий рельеф… Се Лянь молчит, проходится вверх по позвоночнику пальцами, гладит крепкие плечи. Хуа Чэн уверен, что тот покраснел, что щёки озарил нежный румянец, и желание посмотреть возникает само собой, но есть в моменте что-то личное, глубокое, что кажется: лучше не двигаться вовсе. Собственные пальцы упрямо сжимают подушку, но слабо: Се Лянь не должен заметить его волнения. Хуа Чэн и сам знает, насколько некрасив, особенно телом. Если лицо его, пусть и изуродованное отсутствием глаза, выглядит вполне сносно и даже не вызывает отторжения, то всё, что ниже, лучше не видеть никому и никогда. Истинная форма на то и истинная, что сохраняет облик человека таким, каким он был за мгновение до смерти. О том, как Хуа Чэн выглядел тогда, восемьсот лет назад на поле боя, даже вспоминать не хочется. Все ожоги, раны, шрамы, затянувшиеся рвано, криво; последствия ударов, издевательств — ведь лучше, чтобы били по спине, нежели в живот — всё напоминает о том, каким слабым он тогда был, как не мог защитить не то что Его Высочество, а себя. Ненависть к себе вновь разливается по телу, колет в груди, ворошит прошлое, и Хуа Чэн уже готов был ей проникнуться, вновь погрузиться в больное, забытое наполовину, колышущее едва-едва… Но на грубую кожу опускаются мягкие тёплые губы, и все мысли исчезают вмиг. В лопатку, аккуратно, трепетно — Хуа Чэн бы заметил раньше, но слишком погрузился в воспоминания, — и воздух застывает в лёгких, в горле, ни вдох, ни выдох не сделать, пусть Хуа Чэн и знает: ему не нужно дышать. Се Лянь лёгкими поцелуями поднимается выше, по позвоночнику и до шеи, до плеча, ласкает кожу нежно-нежно, с обожанием, а после — отстраняется, и Хуа Чэн невольно поворачивает голову, сталкивается с принцем взглядом. Се Лянь, с проявившимся румянцем и неприкрытым волнением, смотрит на него потерянно, удивляется, но вновь берёт себя в руки. Чуть приподнимает голову, борется со смущением: — Сань Лан, у тебя чудесная спина, — запинается на мгновение, — но это не то, что я хотел сказать с самого начала! Се Лянь запинается вновь, замолкает, делает тяжёлый вдох, собираясь с мыслями, и перебивает собравшегося было сказать что-то Хуа Чэна. — Сань Лан, я тебя очень люблю. Ты лучшее, что происходило со мной за всю мою жизнь, и я бы очень хотел провести с тобой её остаток. Ты прекрасен, ты мне так нравишься, ты… У Се Ляня иссякают силы на то, чтобы говорить столь смелые вещи, и он замолкает вновь, краснея ещё сильнее. Смотрит на Хуа Чэна в волнении, с надеждой, и порывается было спрятать лицо в ладонях, умирая со стыда, но остаётся прерван. В мгновение принц оказывается в чужих руках, а губы — мягкие, тёплые, желанные до невозможности — оказываются накрыты чужими. Хуа Чэн берёт его лицо в ладони, приникает к его губам с таким трепетом, с волнением, целует быстро-быстро, много раз, прижимается лбом ко лбу и не может, не может выразить чувства словами. Се Лянь — идеал, объект восхищения, божество, самое прекрасное и самое далёкое, всеобъемлющее — сидит перед ним и поддаётся, поддаётся всем его порывам; волнуется, дрожит в его руках, ощущает жар, передающийся от Хуа Чэна и любовь, которую не передать, о которой не написать поэму, но которая витает в воздухе — и этого оказывается достаточно. Хуа Чэн отстраняется на мгновение, и Се Лянь кладёт руки ему на плечи, поднимается чуть выше, к шее, оглаживает линию челюсти большим пальцем, завороженно смотрит в его глаза. Слова вырываются сами собой: — Ваше Высочество, ты… я так рад это слышать, я бы… я… Но теперь уже Се Лянь берёт его лицо в ладони, целует его сам, тепло, чувственно, неглубоко совершенно, с присущей только ему самому тонкостью, с благоговением, и Хуа Чэн тает, плавится целиком и полностью в его руках. — Сань Лан, ты мне очень нравишься, и я бы не хотел, чтобы ты переживал из-за своего облика. Ты восхитителен. Хуа Чэн не выдерживает столь… необычного напора и прячет лицо, наклоняется чуть ближе и целует Се Ляня в шею; тот сразу запрокидывает голову, подставляется, дышит шумно-шумно, грудь, укрытая ночным нательным одеянием, вздымается высоко и тяжело. Хуа Чэн даёт себе время, чтобы успокоить нахлынувшие чувства, и пару секунд спустя поднимается чуть выше, к уху, и опаляет его горячим дыханием: — Гэгэ сегодня так откровенен со мной, — прикусывает мочку, заставляя Се Ляня смутиться ещё сильнее, и продолжает: — может, он не поскупится на слова и дальше? Чего бы ты хотел, Ваше Высочество? Се Лянь замирает на мгновение, и в мыслях у Хуа Чэна проносится: «перестарался», но всё сомнения развеиваются, только появившись. Се Лянь отстраняется, но только для того, чтобы занять более удобное положение: сесть на колени к Хуа Чэну лицом к лицу, разместив руки у него на плечах. Смотрит нерешительно, проверяет, всё ли хорошо, нравится ли Хуа Чэну, и он ловит этот жест, кивает сразу, только бы гэгэ не переживал, только бы не останавливался. Се Лянь смущён, и это возбуждает. Пусть это и не первый их раз, неопытность, лёгкая тревога Се Ляня волнуют, вызывают улыбку и заставляют — именно заставляют — опустить руки ему на талию, сжать тонкую ткань и огладить бока большими пальцами, успокаивая. Се Лянь сжимает его плечи — значит, всё хорошо, и Хуа Чэн вновь припадает к его шее, прикусывая кожу аккуратно, мимолётно, вызывая мурашки. Се Лянь дрожит в его руках, пальцы сжимаются сильнее, сам принц прижимается к груди, сдавливает бёдра — делает всё, чтобы стать ближе, но забывает о главном. — Гэгэ, чего бы ты хотел? Скажи, — не слыша ничего в ответ, Хуа Чэн берёт ситуацию в свои руки, направляя: — Мне снять твои одежды? Се Лянь кивает, и этого сейчас уже достаточно. Пояс развязывается легко, и пока что — только пока, — обнажёнными остаются плечи и небольшая часть груди. Хуа Чэн наклоняется к ключицам, целует косточки и ловит, ловит каждый вздох, каждый звук, что издаёт Се Лянь. Упивается дрожью тела на коленях, упивается до бесконечности красотой, изяществом, исходящим от принца и с трепетом в душе отзывается на каждую небольшую просьбу, на шёпот — «Сань Лан, поцелуй меня, пожалуйста», «Сань Лан, не останавливайся, прошу» и «Пожалуйста, сними это… с меня». Се Лянь говорит тихо, волнующе, поскуливает, когда становится уж слишком чувствительным, и Хуа Чэн тает, растворяется в ласках; никогда в жизни ему не было так приятно дарить любовь. Одеяния оказываются сложены где-то рядом, и они впервые за вечер соприкасаются так интимно, кожа к коже, мягко и доверительно. Хуа Чэн был бы рад продолжить в том же положении, но в глазах Се Ляня просьба, на щеках — румянец от смущения, и то, что он ещё не готов, что для него это слишком сокровенно, слишком страшно пока, куда важнее. — Гэгэ хочет, чтобы я был сверху? — спрашивает, любуясь. Се Ляню даже так неловко, но он кивает, отвечает заторможенно «да» и приподнимается с чужих колен, позволяет уложить его на простыни. Его волосы красиво рассыпаются по подушкам, сам принц видно, что волнуется, взглядом следит за каждым действием, а Хуа Чэн выделяет лишь секунду, чтобы полюбоваться. — Гэгэ, что мне сделать сейчас? Всё зависит только от того, готов ли Се Лянь прямо сейчас, от его состояния; Хуа Чэн вполне может подождать, главное, чтобы ему было хорошо. — Давай… продолжим целоваться, — говорит Се Лянь и смотрит куда угодно, но только не в глаза. Стыдится, что приходится говорить такие вещи. Хуа Чэн не может сдержать улыбки. Кажется, ещё несколько месяцев назад он и мечтать себе не позволял о том, что будет лежать, расположившись между ног Его Высочества, что будет целовать его медленно, тягуче, что звук соприкосновения кожи с кожей станет совсем фоновым, неважным, и что принц будет сам, без толики принуждения, подставлять шею, нуждаясь в прикосновении к ней губ. А сейчас это всё воплощается в реальности, и Хуа Чэн не представляет, чем же заслужил такое счастье. Се Лянь сам понемногу перестаёт зажиматься, расслабляется и расставляет ноги чуть шире. Слегка вскидывает бёдра, когда Хуа Чэн особенно неторопливо, глубоко целует его, и безнадёжно краснеет, замирает, понимая, что в таком положении Хуа Чэну становится известно абсолютно всё, даже малейшие изменения, происходящие с телом. Сам Хуа Чэн легко читает любое выражение лица принца, и нынешняя его неловкость не остаётся без внимания: — Ты в порядке? — Да, всё хорошо… — улыбается мягко, успокаивающе. Задумывается ненадолго, будто прислушивается к ощущениям, и произносит: — Сань Лан, я готов. Голос Се Ляня — мелодия для ушей, и Хуа Чэн нехотя приподнимается, расстаётся с теплотой принца ненадолго. С кровати приходится встать, чтобы достать необходимый сосуд. — Сань Лан, а у тебя здесь разве есть?.. — Здесь есть всё, что гэгэ хоть когда-нибудь может понадобиться. Се Лянь краснеет мгновенно от его слов, и Хуа Чэну безмерно нравится, что он может так легко его смутить. Флакон с маслом в руках смотрится уж очень органично; Хуа Чэн садится на край кровати, около ног Се Ляня, и ладонью оглаживает, скользит от колена вверх, не доходя до самого важного всего лишь пару цуней. Принц напрягся было, но вместе с прикосновениями отходит и наваждение; Хуа Чэн двигается ближе, и рука от тонкой, чувствительной кожи бедра перемещается на не менее чувствительный напряжённый живот. Ждать дальше кажется кощунством, и Хуа Чэн льёт масло на ладонь. Оно стекает с пальцев, очень… по-интимному глянцево переливается под приглушённым светом, и принц замирает в ожидании, даже дыхание задерживает, только бы ощутить всё в полной мере. На этот раз романтикой неслучившегося довольствоваться не приходится: Хуа Чэн пользуется моментом, пока принц не смутился окончательно, и подаётся вперёд, и наклоняется к Се Ляню, ловя тихий стон губами. Се Лянь восхитителен донельзя, и Хуа Чэн любуется вновь каждой частичкой его тела, подмечая все детали до одной. Он ловит, запечатывает в памяти сжавшиеся пальцы на простыни, приоткрытые губы в немой мольбе, вскинутые бёдра — принц хочет больше, и это льстит. Хуа Чэн выполняет желание, и принц ловит воздух ртом. Он… изводит его, расставляет пальцы внутри, заставляет Се Ляня раскраснеться от одних только звуков того, что Хуа Чэн делает с его телом. Се Лянь дышит глубоко, пытается успокоить желание, пытается не торопиться, но не выходит совершенно ничего: слишком уж умел тот, кто сейчас дразнится. — Гэгэ, только не говори, что сейчас мысленно зачитываешь «Дао дэ цзин». — … Се Лянь замолкает на мгновение, даже забыв о смущении от происходящего. Видимо, догадка оказалась верна. Принц вскрикивает, стоит Хуа Чэну лишь мимолётом коснуться нужной точки. Он смотрит удивлённо, будто сам от себя не ожидал, но слышит низкое «гэгэ, всё хорошо, так бывает» и, кажется, остаётся спокойным. Секунда, ещё одна, и даже звуки, короткие, разносящиеся по всем покоям, становятся лишь фоновыми. Се Лянь закрывает глаза и откидывается полностью на подушки, сжимает пальцами простыни, прогибается в спине: — Сань Лан, пощади! Сань Лан, Сань Лан, я!.. я сейчас!.. Но Хуа Чэн послушно отстраняется, и фраза не получает своего конца. Се Лянь делает громкий вдох, выдыхает так же шумно и смотрит, блуждает взглядом по его лицу. Не находится что сказать и замолкает; щёки, и без того розовые, алеют за считанные секунды, и Се Лянь скрепляет щиколотки за спиной Хуа Чэна. В спальне повисает напряжённая тишина. Хуа Чэн молчит, оценивая ситуацию. Не замечая ничего, что могло бы насторожить, успокаивает сам себя и заранее находит способы лишний раз получить удовольствие. Грудь Се Ляня, украшенная яркими следами поцелуев, тяжело вздымается, чуть ниже проступает рельеф — от волнения принц напрягает мышцы пресса, а дальше… а дальше Хуа Чэн вновь поднимает глаза: Се Лянь выглядит так, будто происходящее с ним — самое большое разочарование в его жизни. Хуа Чэн хмыкает. — Гэгэ чем-то недоволен? Се Лянь смотрит потерянно, пытается бёдрами приблизиться к Хуа Чэну, потереться, но он безжалостен: подаётся назад, не позволяя прикосновению случиться. Наивность, потупленный взгляд Се Ляня вызывают бурю чувств, и Хуа Чэн предпочитает продолжить игру: — Если гэгэ что-то не нравится, он всегда может сказать, и я прекращу, — лукаво произносит, с улыбкой на губах, упивается каждой реакцией, каждым возмущённым лишь слегка вздохом. — Я подчинюсь каждому твоему слову, стоит тебе только его произнести. Се Лянь вскидывает бёдра вновь в бесплодной попытке и всхлипывает, понимая, что от него хотят. На лице едва ли не читается: «Сань Лан, постыдись!», но произносит он совсем другое: — П-пожалуйста, не останавливайся. По Хуа Чэну, кажется, видно, как нравятся ему эти речи; и вроде бы, желание удовлетворено, можно продолжать, но… есть одно «но». Он всё-таки пододвигается обратно, касается ладонью внутренней части бедра Се Ляня, разводит его ноги чуть шире, в непосредственной близости от самого важного останавливается и — прерывается. — Гэгэ должен сказать, что мне сделать. Хуа Чэн смакует каждое мгновение, каждое своё слово и реакцию на него; в этом его не упрекнуть. Се Лянь восхитителен в наивности, в задержке дыхания, в разочаровании, в романтике неслучившегося. Каждое его слово — кислород, каждый стон — услада для ушей, каждое движение — произведение искусства. Хуа Чэну вновь кажется, что он требует слишком многого, что излишне заставляет, но слышит слабое, сказанное шёпотом, тихим выдохом: — Поцелуй меня… вот здесь, — Се Лянь указывает пальцем на свои губы, и восторг, желание повиноваться каждому слову Его Высочества овладевают Хуа Чэном целиком. Хуа Чэн исполняет просьбу — прикасается любовно, бархатно, углубляет поцелуй совсем немного, прикусывает тонкую кожу и отстраняется вновь. Слышит мольбой, сладкой просьбой на ухо, томлением: «ниже», и повинуется. Дразниться Хуа Чэн позволяет себе, но мало. Скользит по подбородку, оставляет дорожку, очерчивая линию челюсти, опускается к шее, добавляя светлой, чистой совсем недавно коже несколько отметин. Целует адамово яблоко — принц прикрывает глаза, подносит руку ко рту, чтобы не издавать никаких звуков, и это принимается комплиментом. Хуа Чэн не решается опуститься ниже: всё-таки больше указаний он не слышал, но в цуне от него раздаётся чуть более громкое «ещё», и он слушается. Грудь Се Ляня вздымается выше, стоит лишь наклониться к ней, опалить дыханием, заставить принца ждать, пусть и недолго. Хуа Чэн помогает себе рукой: покрывая поцелуями затвердевшую кожу с одной стороны, пальцами оглаживает с другой, добиваясь такого же эффекта. Се Лянь ловит воздух ртом и крепко-крепко сводит ноги вместе, стараясь избавиться от нахлынувшего было вновь наваждения. Чувствуя, с какой силой бёдра сдавливают пояс, Хуа Чэн хочет разве что улыбнуться. Секунда, две — всё-таки принцу нужно передохнуть, — и Хуа Чэн вновь целует прохладную кожу. Се Лянь зарывается пальцами в его волосы, тянет, заставляет опуститься ниже, и Хуа Чэн понимает, что потерян. Навсегда, навеки, не ищите, пожалуйста, только не ищите. Дайте остаться тут до скончания веков и ни в коем случае не прерывайте. Уничтожьте его в памяти, сотрите с лица Земли. Он — у Се Ляня, его руки, его божественные пальцы путаются в волосах, и — боже, за какие подвиги в прошлой жизни ему такая награда? — и этого ему достаточно. — Теперь… Сань Лан, пожалуйста, не заставляй меня произносить такое! — Не буду, гэгэ, не переживай. Я тебя понял. Впервые за вечер Хуа Чэн решает довольствоваться малым. Принц лежит прямо перед ним, бесконечно красивый, разгорячённый, раскрытый, слёзы скопились в уголках глаз, а губы, зацелованные, припухшие, так манят к себе, что Хуа Чэн едва ли может удержаться. Он в последний раз скользит взглядом по принцу, любуется новыми следами, красными, бесстыже оставленными им же, оглаживает бока Се Ляня, обводит косточки на бёдрах, умиляется попыткам свести ноги от бесконечного возбуждения и, наконец, подаётся вперёд. Они сливаются воедино, и чувства переполняют обоих. Поцелуй длится долго, воздуха не хватает, Се Лянь скулит прямо в губы Хуа Чэну, и вокруг них становится жарко, невообразимо жарко. Хуа Чэн чувствует, как Се Лянь сводит щиколотки за его спиной, чувствует, как он оглаживает его лицо, как снова зарывается пальцами в волосы и притягивает к себе. Уже собственный голос контролировать не представляется возможным, и Хуа Чэн поддаётся страсти, целует Се Ляня до исступления, до громких вскриков, до состояния, когда уже не важно, услышит кто-то или нет. Не услышит: благо, магических сил с излишком хватает на заклинание изоляции звука. Се Лянь сжимает пальцы особенно сильно, стоит Хуа Чэну задеть чувствительную точку внутри. Совсем рядом, около уха, он слышит всхлип, несдержанный, протяжный, за ним — тихий вздох, а тело охватывает блаженная нега. Демоническая Ци растекается внутри Се Ляня, и Хуа Чэн невольно ловит себя на мысли, что встреть они в ближайшее время монаха по имени, кажется, Небесный Глаз, ситуация вырисуется очень неловкая. Но, думается, это будет совершенно не их дело. *** Се Лянь улыбается спокойно, умиротворённо, и в расслаблении прикрывает глаза. Он устал, это видно, и Хуа Чэн решает, что этого было вполне достаточно.