спрячемся под моей мантией

давай наполним мир магией спрячемся под моей мантией

снежинки в волосах русых путаются, а ветер морозный кожу холодит неприятно. от озера, всё ещё плотной коркой льда покрытого, ещё больше холода исходит. ваня плечами зябко передёргивает, но всё равно сидеть на берегу продолжает, ноги под себя подмяв и руки замёрзшие в рукава свитера спрятав. жалеет только, что мантию утеплённую в комнате оставил, но возвращаться не хочется от слова совсем. думает, что лучше насмерть замёрзнет, чем вернётся. холод в душу лезет — недостаточно ему кожу морозить. он по венам бежит, каждую клеточку тела морозом наполняя. сердце под рёбрами, кажется, темп свой замедляет, а зубы стучат часто-часто, перестуком противным в ушах отдаваясь. ваня ладошками себя обхватывает, тепло изо всех сил поймать пытаясь, но становится холоднее только, потому что ладони из рукавов выскальзывают, тут же льдинками фантомными покрываясь, дрожь по телу пуская. даже заклинанием согревающим не воспользуешься — палочку ваня в мантии оставил, совсем о ней не подумав, когда из общежития выбегал. в мыслях мелькает, как бы с ней чего не сделали придурки эти, из-за которых ване сбежать пришлось из теплоты общей гостиной в минусовую температуру. сбежать пришлось, потому что не вывозит он уже. не вывозит агрессии необоснованной с их стороны. взглядов осуждающих тоже не вывозит. а слова злые, как глыбы льда, в кожу впиваются, коркой леденящей покрывая душу ванину слой за слоем. потому что холод уже и внутри, и снаружи. холод со всех сторон сожрать его пытается. кажется, что чуть-чуть ещё и пространство вокруг окончательно схлопнется, стеной ледяной окружая ваню. кажется, что скоро ни одного лучика света, проникающего сквозь мороз, не останется. но один лучик всё же есть и, хочется верить, всегда греть его будет огонёчком крошечным где-то в груди. даже если издалека светит, не давая сердцу окончательно в ледышку превратиться. даже если ваня ближе к лучику этому подходить не решается, боясь обжечься, то пусть хотя бы так. одни только воспоминания о глазах шоколадных и кудряшках карамельных согревают немного, заставляя губы, посиневшие уже от холода, в улыбке изогнуться. ване думается, что не стоило записку ту передавать через одноклассницу. не стоило доверять человеку постороннему в таком важном деле. потому что в итоге записку его несчастную на обеде перед всеми зачитали, обсмеяв от начала до конца. а в гостиной общей продолжили с грязью смешивать, смеясь глумливо и вынуждая серёжу смущённого поддакивать, мол и правда придурок ваня какой-то, на что он там вообще надеялся. и кивок каждый от серёжи — как сосулькой острой по коже, рану кровоточащую оставляя. и невыносимо уже совсем стало, когда ваня почувствовал, что глаза печёт от слёз подступающих. решил, что сбежит лучше оттуда, чем расплачется позорно перед всеми. ваня пальцев не чувствует уже, когда на голову что-то тяжёлое вдруг опускается, обзор перекрывая. руками махать начинает судорожно, думая ненароком, что замотают его сейчас в ткань эту да в озеро скинут, лёд пробивая. — тише-тише, — шепчут голосом знакомым где-то над ухом, и когда ваня выпутывается всё же, взглядом сталкивается с чужими глазами — шоколадными и тёплыми. себя осматривает бегло, понимая, что всего лишь мантия на нём — не его, правда, а, кажется, серёжина, который ёжится сейчас в свитере одном от того, как резко и беспощадно мороз кожу кусать начинает. — ты чего? ты же сам замёрзнешь! — проговаривает ваня с трудом губами, едва шевелящимися, и пытается мантию чужую снять с себя, чтоб хозяину её вернуть, хоть и трудно с теплом долгожданным расстаться, которое от неё исходит наряду с ароматом цитрусовым, едва ощутимым. но серёжа только цокает недовольно, а потом рядом плюхается на землю холодную и, одну сторону мантии приподняв, сам под неё юркает, к ване плечом притискиваясь и уже обоих укутывая в ткань шерстяную. — я не знал, где твоя лежит, — оправдывается тихонько, пока ваня чувствует, как от самого серёжи жар исходит, согревая быстрее намного, чем согрела бы одна только мантия. про заклинание согревающее не вспоминает никто, потому что губы ванины синюшный оттенок теряют медленно, но верно, а пальцы дрожать перестают, когда их серёжа в своих ладонях крупных сжимает и дышит громко так, чуть отвернувшись и кудряшками ванину щёку задевая — неловко как-то становится. но в то же время хорошо так и уютно, что хочется на плечо чужое опуститься и сладкой дрёме предаться, перестав ощущать тревогу былую, от который и пытался сбежать, сидя на берегу этом. ваня смущается ужасно, чувствуя, как кончики ушей теплеют, но всё равно носом холодным тычется в кудри карамельные. — ты чего? — серёжа вздрагивает, оборачиваясь. — греюсь я, — бормочет ваня, лицо пряча в волосах чужих, чувствуя, как теперь и щёки промёрзшие гореть начинают. от вани холодом веет таким, что кожа гусиной становится, но серёжа всё равно теплом своим делится и мантией, которая коконом плотным их укрывает, от всего мира пряча. у серёжи шея горячая, когда ваня лбом к ней прислоняется и дрожать начинает, оттаивая. им бы в помещение пойти да по-нормальному ваню согреть, но оба понимают, что и так жить будет. заглянет только потом в мед пункт за зельем от простуды — просто на всякий случай. а сейчас идти никуда не хочется, тем более зная, как придурки эти отреагируют — снова донимать начнут, скорее всего. — ты серьёзно это? — спрашивает серёжа, ладони ванины поглаживая касаниями лёгкими, искорки тепла пуская по коже. — ну, в записке той. — ваня, честно, взвешивает все за и против, хоть и тяжело соображать сейчас, но отчётливо понимает одно — терять ему уже нечего. всё самое худшее случилось уже и так. если серёжа оттолкнёт его сейчас, то это лучше намного, чем отшутиться и жалеть потом, что шанс возможный упустил. — что, если серьёзно? — губами холодными по коже, мурашки по загривку серёжиному пуская. тот молчит с минуту, успевая ваню извести совсем тишиной повисшей. потому что, хоть и готов отказ получить, страшно всё равно до ужаса. но серёжа вдруг рукой за плечи его приобнимает, теснее к себе прижимая, и шепчет куда-то в висок: — ты не подумай, я удивлён был, поэтому кивал им там на всякий бред, который несли про тебя. обдумать пытался и понять, что к чему, — мешкается долгое мгновение, но даже эти слова теплом отдаются где-то под рёбрами. — конечно, я пойду с тобой на свидание. на самом деле, ты мне тоже нравишься давно уже, — и смеётся тихо, поцелуй лёгкий на макушке ваниной оставляя и окончательно сердце чужое отогревая любовью, в воздухе витающей, корочки льда растапливая одну за одной. руки холодные всё ещё, как и покрасневший нос, но ваня знает, что согреется обязательно и не замёрзнет больше никогда, пока серёжа мантией своей делится и пальцы его в ладонях своих больших греет.