Воспоминания о тритоне.

К тому времени мне уже исполнилось пятнадцать или шестнадцать лет, на тыльной стороне рук выступили синеватые вены, и я чувствовал себя необыкновенно возмужавшим. Тогда же воспылал нежными чувствами к невысокому однокласснику со светлым, будто бы прозрачным фарфоровым лицом, и он отвечал мне тем же. Обычно, возвращаясь из школы, мы шли рядом. Краснели, стоило нашим мизинцам соприкоснуться. Как-то по дороге домой он заметил в полевой канавке, заросшей петрушкой и мокричником, тритона, и ни слова не говоря, выловил его и протянул мне. Я терпеть не мог тритонов, однако, изобразив радость, завернул подарок в носовой платок. Потом выпустил тритона в небольшой пруд во дворе нашего дома. Он плыл, вертя из стороны в сторону головой на короткой шее, но, когда на следующее утро я пришел взглянуть на него, тритона в пруду уже не было¹. Его звали Чуя. Накахара Чуя. В отличии от меня, старательно, как бы лихорадочно, заучивавшего из учебников каждый символ, он не особо усердствовал в учёбе: на уроках рассеяно глядел в окно. Наверное, о чём-то мечтает, предполагал я. Мне было мало что о нём известно. Да и сам о себе не говорил, только отшучивался. Тем не менее нам удалось сблизится...

***

Весна. Просыпаясь в своей комнатке ни свет ни заря из-за мучившей меня тогда бессонницы, я завтракал, а затем старательно приводил себя в порядок: пудрил лицо, комплексуя из-за мелких подростковых прыщиков на лбу и землистого цвета лица; идеально выглаживал одежду. Прощался с домашними и вырывался на волю. Морской запах. Тёплый ветер. Шелестящая зелёная листва. Не смотря на то, что с детства в моей голове было очень много мрачных мыслей (что не удивительно, ибо вечное шутовство и холодные отношения с семьей сильно расшатали мои нервы), весну я любил. Хотя, наверное, я любил всё, что есть на белом свете, но старательно это скрывал. Или же «тот, кто любит всех и вся, на самом деле никого и ничего не любит»? Не знаю. На деревьях набухали почки, и переходя мостик через пруд в наших окрестностях, я любовался ими, вдыхая особенный воздух. — Чего лыбишься? — слышу я позади себя. Оборачиваюсь — стоит одноклассник. В потрёпанном хаори, с растрёпанными волосами и лицом, покрытым пылью и ссадинами. Он смотрит на меня исподлобья, как будто опасаясь, но в тоже время осторожно улыбается. Такие белые зубы… Не то что у меня. — Вспомнил штуку. — отвечаю я. — Расскажешь? — он подходит ближе. Теперь мы стоим плечом к плечу. Хотя он и ниже меня. Вспотели ладошки. Я натягиваю улыбку и выпаливаю первое, что пришло в голову: — Штирлиц увидел голубые ели. Когда Штирлиц подошёл поближе, то увидел, что голубые не только ели, но и пили. Он недовольно цокает языком и устремляет на меня сердитый взгляд. — Подрался с кем-то в самую рань? — перевожу тему я. — Типа того. Родители опять бесятся. Мы уселись на землю. Он сел, совсем не переживая о том, что его одежда может запачкаться; я сел боясь, что сильно замараю новое кимоно. Его традиционные родители были строги, особенно отец; они сетовали на то, что сын родился со своеобразными предпочтениями. Время от времени в воде что-то плескалось, то ли рыбы, то ли тритоны, то ли жуки-плавуны. — Ты мне нравишься. — говорит он. — Ты мне тоже. — смеюсь я. Как обычно я паясничал, потому что боялся показаться нелепым, глупым или ляпнуть что-то не то. Всегда приходилось так делать. — Ты уже целовался с кем-то? — спрашивает коротышка. Я молчу. Не говорить же про мой секрет. В мои детские годы служанки и слуги обучили меня кое-каким гнусностям, я даже целомудрия лишился… Сейчас мне кажется, что по отношению к ребёнку из всех возможных злодеяний человеческих то, о чём я пишу, — наибезобразнейшее, наинизчайшее и жесточайшее преступление. Но я сносил, я терпел². — А ты? Он задумался. — В прошлой школе с одним парнем. Родители узнали и поэтому мы переехали сюда. — Ты и там дрался с одноклассниками? — Да. Тем парнем был тот, кто меня при всех вечно задирал... Однажды, когда уроки уже закончились и все разошлись, мы вдвоём доделывали невыполненную домашнюю работу в пустом классе, залитым закатным солнцем. Он резко встал и я подумал, что сейчас ударит. Но он грубо притянул меня к себе и поцеловал. Я, в прочем, не сопротивлялся. — Зачем ты мне это говоришь? — А кому мне это говорить? Этим идиотам, что хулиганят вместе со мной? Нет уж, спасибо. Тогда мне пришла в голову мысль: «И Чуя, и я — мы оба уже испорченные и развращенные. А нам всего пятнадцать или шестнадцать». Я почувствовал к нему, что-то вроде родства. Как будто в нем часть моей души, а в моей — часть его. Что же ещё делать двум никчёмным парням, если не соединиться друг с другом? Тогда я повернул к нему голову. Чуя рассеянно, как и в школе, задрал голову и смотрел на небо. Я тоже посмотрел наверх. По голубизне плыли пушистые облака причудливых форм. Я снова посмотрел на одноклассника. В его глазах отображалось небо. Я протянул руки и нежно погладил его по фарфоровым щекам. Чуя смотрел мне в лицо; тёмные волосы искрились на солнце; зрачки, хоть и были направленны на меня, все равно как будто все ещё были устремлены на небо — на страну грёз. Я притянул его к себе и накрыл его губы своими. Очень аккуратно. Боялся, что Чуя меня оттолкнёт. Но он этого не делал. Его губы были мягкими и мне в голову пришёл образ спелой сладкой черешни, но я смутился таким мыслям и отогнал их. С нашего первого поцелуя мы пришли к молчаливому соглашению держаться вместе.