Взойди на Рамот-Гилеад и торжествуй

В последний год правления Ахава Амвриевого сына, царя над Израилем, окинул он взором свои владения и сказал в сердце своем, не покорил ли я земель многое множество, не привлек ли на службу правителей, которым несть числа, не одарил ли их своей дружбой? Не под моею ли рукой Моав и Иудея, а с ними и царство Идумейское? Не я ли друг возлюбленный для Тира и Сидона, со всей их роскошью? Не я ли с моими союзными сокрушил мощь Ассирийского царя, и теперь лишь смеемся мы над тем, как бессильно бранится он с дальнего берега Оронта! Воистину я велик, и этот выскочка, пастуший сын Давид со всем его семейством, мне не чета. Истинно благоволит ко мне Господь и поддержит руку мою в любом начинании! И обратил Ахав свой взор на земли Арамейские, и возжелал их себе, и вознамерился царить над великой державою, взяв себе власть большую, чем у любого из царей, когда-либо бывших в Ханаане. И были глаза, видевшие то с Небес. И ответили Небеса: Нет.

* * *

Небесное Воинство, бесчисленное и сияющее, выстроено было в полной боевой готовности. В рядах то и дело перешептывались, что их отправляют на войну, и это вызывало всеобщий восторг. Еще ходил весьма интересный слух, что воевать они будут с людьми, и многие из ангелов полагали, что это все равно что гарпунить рыбу в бочках, причем воды в тех бочках будет на самом донышке, а рыбу перед битвой хорошенько оглушат. Но идея все равно вызывала энтузиазм. В центре небесной площади, где был устроен смотр войск и Верховный Совет, расположился Престол Господень, сияние которого ослепляло даже архангелов, когда те поднимали на него глаза, а рядом стоял большой стол из халцедона и порфиры. На столешнице была искусно исполнена примечательно точная карта Восточного Средиземноморья, и высшие из серафимов сгрудились вокруг, обсуждая расстановку войск. Ангелы, которым удавалось мельком углядеть карту из-за начальственных спин, видели, как Ахав и Бен-Хадад оба собирают войска, как взнузданные кони строптиво вскидывают головы, не желая, чтобы их впрягли в колесницы. На западе синяя гладь Средиземного моря шла мелкой рябью, а налетевший внезапно шальной шквал швырнул какое-то невезучее суденышко прямо на скалы Кипра. Рагуил внимательно проследил, как оно пошло ко дну. — Они не призывали никого из нас, — шепнул он Уриилу, прежде чем снова сосредоточиться на том, что вещал архангел Михаил. — Пускай дожидаются своего Посейдона, если они такие преданные его поклонники. Михаил угостил их свирепым взглядом, означавшим «говорю здесь я!», и продолжил, ясно давая понять, что он вынужден повторяться: — Царь Израильский, как уже было сказано, стал слишком самонадеян. Разве не Высочайшее благоволение позволило ему одолеть того же правителя Дамаска не более десяти лет назад? — При именовании Высочайшего Михаил, как и все архангелы вокруг, обернулся и поклонился сияющему трону, прикрыв почтительно глаза своими крыльями. — Тем не менее, — продолжил он, выпрямляясь, и обрушил кулак на каменную столешницу, — Ахав неблагодарен и погряз в гордыне! — Проклятье, Михаил, ты устроил землетрясение в Ашкалоне, — сказал Рафаил, всматриваясь в происходящее на карте. — Да и ф… фиг с ним, с Ашкалоном! Это город филистимлян. Рафаил шевельнул пальцем, и стали слышны отчаянные мольбы на филистимском — перепуганные смертные взывали к Дагону и молили его о милосердии. — Пристало ли Небесному Воинству помогать почитателям Врага? — спросил он, будто бы не обращаясь ни к кому конкретно. — Слишком тревожишься по пустякам, — сказал Михаил. — Если случится вдруг какое-то выдающееся нашествие демонов, я просто пошлю туда своих ребят, и они всё разрулят прежде, чем ты успеешь додумать мысль. — Он покровительственным жестом возложил мускулистую длань Рафаилу на плечи. — Читаешь слишком много медицинских трактатов! Книги сделали тебя чрезмерно осторожным. Пойдем воевать, битва мигом стряхнет с тебя пыль! Вот, помню, как-то раз… — О, прошу, давай обойдемся без исторических экскурсов, — воскликнул Рафаил тревожно, а остальные начали тихонько пятиться назад. — У нас так много нерешенных дел! — Ты полагаешь, Ахав предпочтет отправиться морем? — вмешался Гавриил и тут же полностью завладел вниманием архистратига. — Благодарю, — беззвучно выдохнул Рафаил, едва шевельнув губами. — Морем? Чтобы добраться из Самарии до Рамофа Галаадского? Ему пришлось бы нанимать финикийский флот, обогнуть Африку и морем идти в Ецион-Гавер, чтобы затем подняться по Царской дороге. Нет, Ахав пойдет вверх по Иордану до Бефсана, и оттуда уже к Галаадским высотам. — Они могли бы изрядно срезать путь, если бы шли вверх по течению Иавока, — подал голос один из херувимов, поддерживавших Престол, и тут же сник, когда все архангелы разом обернулись, испепеляя его взглядами. — Прошу прощения. — Ты при исполнении, — напомнил Гавриил едва ли не по слогам, тем идеально ровным тоном, какой никто, никогда и нигде не захотел бы услышать от старшего по званию. Херувим замер недвижно, стараясь ни с кем не встречаться взглядом, и вылупил глаза, как положено по уставу — куда-то вдаль, на среднюю дистанцию [1]. Архангелы снова вернулись к карте. Если армия в самом деле пошла бы вверх по Иавоку, то очень скоро оказалась бы на Царской Дороге — ровном каменистом плато, откуда до их конечной цели оставалось бы всего несколько миль на север. Но эти несколько миль нужно было пройти, и, переглянувшись друг с другом, присутствующие поняли, что им одновременно пришла одна и та же мысль. — Кому-нибудь приходилось ходить по земной поверхности? — Я ходил, но лишь в крайних случаях, — сказал Рагуил с отвращением. — Когда был вынужден изображать смертного. Но мне никогда не нужно было покрывать таких расстояний. Может, кто-то… Все дружно покачали головами. — А что те, кто участвовал в спасательной операции в Содоме и Гоморре? Разве им не приходилось бежать вместе с людьми? — Хм, бежать. Нельзя заставить целую армию бежать несколько миль. — Я бы заставил, — пробормотал Михаил. — И у них есть колесницы. Это упрощает дело. — Упрощает? — усомнился Рагуил. — Кто-нибудь из вас управлял такой колесницей, как у смертных? Которую тащат эти, как их… лошади? — Лошади, верно, — кивнул Михаил. — У смертных очень отсталые технологии. Их колесницы могут проехать только по широкой плоской равнине, а не по грозовым тучам. — Никто не предлагает запускать смертных на облака, Михаил. — Я имел в виду, что по облакам ездят наши колесницы. Люди будут вот здесь, — и он почти что ткнул пальцем в карту где-то в Иорданской долине, и был недоволен, когда сразу несколько архангелов перехватили его руку, чтобы земля не обзавелась гигантской воронкой. — А уверены ли мы, что война вообще начнется? — спросил Рафаил. — Уриил рассказывал, что Ахав всегда прислушивается к мнению жены, а та желает отговорить его от этой затеи. — Да, — сказал Уриил. — Она считает, что проблему Галаадских высот должна разрешить дипломатия и что на Дамаск можно повлиять через торговую политику. Задумала прельстить их выгодными сделками с Тиром. И уже даже подбила на то своего царственного брата — тот согласен дать Дамаску неплохие преференции. Как она утверждает, никто в здравом уме не захочет поссориться с финикийскими купцами. — Чепуха, — фыркнул Михаил. — Что может торговля и дипломатия против блеска воинской славы! Что не так с этими смертными? — Дипломатия спасла бы множество человеческих жизней, — заметил Рафаил, склонившись над картой и всматриваясь в россыпь деревушек и городов вдоль каждого из путей, по которым могла бы проследовать армия. — Великое множество. Кроме того, ты, как я полагаю, недооцениваешь привязанность людей к земным благам, Михаил. Люди очень ценят богатство. У них даже присловье есть, «деньги говорят». — Да, помню, мы обсуждали этот концепт, — сказал Гавриил. — Но сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из нас до конца его понял. Почему они так неуемно желают этой своей избыточной наживы? Это какие-то происки Врага или их собственная выдумка? Рафаил смущенно покачал головой. — Могу утверждать лишь то, что богатство люди действительно ценят. Бен-Хадад вполне может согласиться решить дело миром и вернуть Израилю Рамоф Галаадский. Жена Ахава чрезвычайно умная женщина, она способна предотвратить войну. Перед самым Престолом полыхнуло пламя, и прямо из морозного воздуха явился Метатрон. Огненные крылья его были мирно сложены за спиной. Херувимы, держащие трон, опустили взгляды и уткнулись лбами в сияюще-белый облачный мрамор. Архангелы склонились в глубоких поклонах, воздев руки в знак покорности и почтительно прикрыв крыльями глаза. Небесное Воинство преклонило колени, и каждый ангел распластал крылья перед собою. — Слушайте ныне Слово Господне, — провозгласил Метатрон, и архангелы склонились ниже. — Если Ахав не решится выйти на бой, вняв посулам своей жены, то кто из вас сойдет с небес и прельстит его скорой победой, чтобы сложил он голову в битве за Рамоф Галаадский? — Я схожу, — вызвался Михаил. — Выступаем немедля! Жена там, или две жены, никто не скажет слова поперек ангельской когорте. — Может статься, что хватит и одного ангела, — сказал Гавриил. — Как говорится, сдобу лишнее яйцо не сдобит, а портит, да? — Гавриил искоса, из-под крыла бросил довольный взгляд на других архангелов. — Сдоба — это у смертных такая пища. Мой агент всегда пересыпает свои отчеты пищевыми метафорами. — Полагаю, говоря «один ангел», ты подразумеваешь себя? — уточнил Михаил. — Совсем не обязательно. Но почему бы и нет? — Почему? Потому, полагаю, что пора кому-то здесь задаться вопросом, отчего это все важные известия передает один ангел, причем весьма конкретный! — Уверен, Гавриил имел в виду лишь то, что одному ангелу будет проще донести до людей свой наказ более… убедительно, — вмешался Уриил. — Позволь просветить тебя: когорта ангелов при оружии может быть чрезвычайно убедительна. — А как насчет того, чтобы наслать ему пророческие сны об ожидающей его славе? — сказал Рагуил. — Да, пусть ему приснится целый ангельский батальон! И я во главе, и я говорю: «Ахав, а ну-ка поднимай свою смертную тыловую часть и быстро шуруй на Галаадские высоты!» И еще пинками буду подгонять для верности. — Да, такое знамение его чрезвычайно успокоит, — Гавриил остался невозмутим. — А что скажешь ты, Рафаил? — Я вмешиваться не собираюсь, мы же не хотим, чтобы Михаил снова пустился в воспоминания о временах, когда всех нас спас его стратегический гений. — Что это ты имеешь в виду? — Это была шутка, Михаил. Я имел в виду, может, явишься к нему один? Без батальона? Херувимы следили за спором пристально, и один из них, поймав взгляд собрата, державшего трон с противоположной стороны, едва заметно покачал головой. Архангелы! Другой херувим согласно возвел глаза к небу. «Разве не прислушиваются смертные в таких делах к словам своих пророков? — пробормотал он себе под нос. — Я бы на их месте попросту спустился туда, солгал бы пророкам, а те бы уж сами сбили Ахава с пути». Метатрон, оказавшись вдруг прямо перед ним, обернулся и пристально на него поглядел. — Неужели? — сказал он, и в голосе его послышался треск пламени. Херувим, ощутивший всем своим существом, как на него устремился Взгляд с Самого Верху, испуганно вытаращился. Архангелы сверлили его возмущенными взглядами промеж перьев — они вновь были вынуждены почтительно прикрыть глаза. А он даже не мог пасть ниц и укрыться крыльями как положено: одно его крыло покоилось на плече собрата с противоположной стороны трона. Херувим решился на компромисс, он спрятал лицо в передних лапах и укрылся, как мог, свободным крылом. Пусть он и выглядел как идиот, никто не сможет сказать, что он был идиотом непочтительным. — На землю отправишься ты. И сделаешь все, как только что сказал, — объявил Метатрон и растаял в воздухе. Высочайший прием был окончен. Все разошлись, причем некоторые расходились, отпуская весьма едкие замечания о нарушителях субординации. Херувим осторожно, по-кошачьи прокрался к столу с картой, поднялся на задние лапы и растерянно уставился на простиравшийся перед ним мир людей. — Ух ты черт, — сказал он.

* * *

На улицах Самарии было не протолкнуться: уйма народа желала отпраздновать новомесячие за царский счет. По праздникам даже жители нижнего города объявляли себя царской дворней и ломились в двери складов за своей долей высочайшего угощения. Те, кто кормился за счет подобных столпотворений, тоже не теряли времени: попрошайки, воры, женщины, призывно выстроившиеся у стен домов, и нищенствующие пророки. Азирафель купался в веселой суматохе, смешавшись с толпой и мягко улыбаясь каждому встречному. — Господин! — обратился к нему один из торговцев, — подойди, испробуй оливкового масла из новой партии, ее только сегодня прислал мне один из родичей. — Зачем это мне масло твоих братьев? — отозвался Азирафель жизнерадостно и подошел, предвкушая беседу. — У меня самого есть масличное имение. — Затем, что это — совершенно особое, привезено с самой Мальты, а тамошние плодородные земли дают оливам изысканный вкус, который… — Изысканный! — фыркнул Азирафель. — И все изыски — морская соль и те нечистые создания, что шныряют в трюмах кораблей твоей многочисленной родни, ты это имел в виду, Танит-натан? Знаю я вас, финикийцев… — Да пусть все Небесное Воинство — и сам высокий Повелитель Самарии! — поразит меня на месте, если это масло не в точности такое же кошерное, как и все мои товары, — зачастил Танит-натан, состроив благочестивую мину. — Именно об этом я и говорю, — согласился Азирафель. — Дай попробовать, будь так любезен, несносный ты язычник. — Он взял предложенный ломоть хлеба, обмакнул в ароматное бледно-золотистое масло и принялся неспешно жевать. Было вкусно. — Даже не пытайся отрицать, что тебе нравится, — заявил Танит-натан. — Ложь — великий грех перед Небесами. Почему бы тебе не посетить Тир? Там можно попробовать уйму лакомств, которые мы не можем везти сюда, поскольку они не перенесут дороги. Я же вижу, ты большой любитель вкусно поесть. — Неужели дела в Тире настолько плохи, что вам приходится импортировать покупателей? — сказал Азирафель. — Твое масло не так уж и безупречно, как ты расхваливаешь. Но я возьму кувшин-другой, исключительно в благотворительных целях. — О вы, самаритяне! — взвыл Танит-натан, театрально вцепляясь себе в бороду. — Как сладить с вами честному торговцу? Они принялись торговаться всерьез и наконец сошлись на том, что условленную плату передаст управляющий Азирафеля, когда пять кувшинов с маслом будут доставлены его кухарке. С тем Азирафель и отбыл, провожаемый добрыми напутствиями Танит-натана и рекомендациями обязательно испробовать совершенно удивительной греческой лозы, за которую один из родичей Танит-натана, виноторговец, просит примечательно хорошую цену. — Подай, добрый человек, — обратилась к нему старушка в лохмотьях и сунула грязную ладошку прямо ему под нос, яркие глаза глянули пронзительно с покрытого пылью и морщинами лица. Азирафель протянул ей остаток ломтя хлеба с маслом. В любом случае, подумал он, не стоит ему наедаться перед самым обедом. — Будь здорова, матушка, — вежливо сказал он. — Господь да благословит и охранит тебя, сынок, — отозвалась она, тут же спрятав хлеб в складках своего одеяния, а когда Азирафель уже пошел было прочь, окликнула его снова. — У меня для тебя Слово Господне. Азирафель остановился. Сегодня праздник, ну в самом же деле… Он хотел побродить по улицам, полюбоваться на то, как веселятся люди, и прикупить у торговцев заморских диковин. Собрался вкусно отобедать. Он глянул через плечо и присмотрелся — в нищенке не было ничего особенного, просто маленькая оборванная старушка. Возможно, даже без пророческого дара. Совершенно не похожа на посланницу тех, на кого он работал. — Полагаю, ты с кем-то меня спутала. Нищенка отстегнула от пояса маленький бубен и принялась притопывать ногой в завораживающем ритме, дешевые браслеты у нее на лодыжках тихо позвякивали. Она стала раскачиваться в такт. — Сын Элияху, — начала она, — ныне услышь тебе предназначенное! Готовься принять гостя с Высот, а для того подымись на гору в высокое святилище и принеси Господу ягненка. — Я? — сказал Азирафель. — Мне нужно совершить жертвоприношение? — Полный абсурд. Участвовать в ритуалах смертных, ему? Она ухмыльнулась. — Азирафель бен Элияху, да будет благословен твой путь, и вот он лежит пред тобою! — и старушка указала ему на тропинку, ведущую в один из городских храмов на вершине холма. И Азирафель отправился. Дорога круто поднималась в гору, вокруг была шумная толпа, солнце палило нещадно (час, когда оно светит ласково, давно миновал), и он тихонько бормотал себе под нос. По крайней мере, эта сумасшедшая не отправила его в одно из дворцовых святилищ. Случись такое, он бы всерьез задумался, чего от него хотят на самом деле. Нет, это неслыханно, в городе уйма вполне респектабельных пророков, почему его начальство решило связаться с ним через посредника, который, очевидно, слово «ванна» употреблял исключительно для измерения объемов дешевого вина? В том, что послание правдиво, сомнений не было: нищенка знала имя, которое он принял, и послала его в одно из истинных святилищ Господа. Так что точно не будет как в тот раз, когда кто-то наверху попутал провода и в итоге Азирафель, донельзя смущенный, обнаружил, что творит добро во славу «Матери нашей Астарты». Как ему тогда пришлось краснеть… Хорошо еще, что вовремя спохватился и сумел выкрутиться, пока не стало слишком поздно. Но пришлось (он привычно содрогнулся от этого воспоминания) писать объяснительную. Кроули со временем поуспокоился, перестал хохотать и теперь припоминал ему этот конфуз не чаще чем раз в десять лет, но круглые сладкие лепешки, что пекут во славу царицы небесной, присылал к его столу с завидной регулярностью. На утоптанном клочке земли перед входом в святилище толпился радостный народ, а с ним и куда менее радостные овцы, и все они более или менее мирно ждали своей очереди войти в храм. Над крышей поднимался дым, возносясь к Небесам. Запах крови и жареного мяса забивал ноздри. От солнца укрыться было негде совсем, разве что в тени молодых дубков, высаженных в ряд на самом краю площадки. На ветвях священных деревьев развевались разноцветные ленты и сверкали на солнце узкие полоски металла. Азирафель в последний раз глянул на них с тоской и заставил себя вспомнить и богиню Астарту, и свою объяснительную. Вот и Ашера вряд ли обрадуется, если он объявится в ее священной роще без недвусмысленно выраженного разрешения. И Наверху, напомнил он себе, тоже вряд ли будут довольны. Но жара была просто чудовищная. Он придал своему лицу кроткое, исстрадавшееся выражение и направился к торговцам, которым не терпелось стрясти денежки с тех глупцов, которых угораздило взобраться в гору, не озаботившись перед этим поисками жертвенного ягненка. — Вот чудесное животное! Принесет тебе Божью милость! — вскричал торговец, как только Азирафель завздыхал над сбившимися в кучу, не вполне здорового вида овцами. — В моем поместье в Изреельской долине овцы куда лучше, — заявил Азирафель. — А эта бедняжка вот-вот падет от жажды. — Ей в любом случае погибать, — сказал торговец. — Изреель, ты говоришь? Путь неблизкий. Пожалей и себя, и бедное свое животное. — Добро, — вздохнул Азирафель. — Полагаю, по техническим характеристикам это овца. Полшекеля. Торговец дожевал пирожок с инжиром в меду, проглотил и принялся насвистывать песенку про «долгую, долгую дорогу в Изреель», щеголяя самой широкой улыбкой, какую только видел Азирафель, не исключая даже улыбки Кроули, когда тот выиграл в «гончих и шакалов» семь раз подряд. Наконец улыбаться ему наскучило. — Вижу, что солнце напекло тебе сегодня голову, а вообще ты человек образованный и воспитанный, так что буду использовать дипломатический язык, — заявил он. — А не охренел ли ты?! — Совершенно необязательно было так выражаться! Торговец немедленно повесил овце на шею табличку с надписью «Не продается. Обращайтесь после праздника». Было много крику. К тому времени, как они сошлись на цене, что была одинаково оскорбительна для них обоих, Азирафель остался в отвратительном настроении и оказался хозяином престарелой овечки. — Только попробуй испустить дух до того, как дойдешь до жертвенника, — предупредил он ее, втаскивая в ворота. — Эй! Есть ли здесь кто-нибудь, кто избавил бы меня от этого ужасного жвачного? Появился священник средних лет. Небрежно отмахиваясь от мух, он вытирал ветошью руки. — Вижу, бедный старина Мафусаил все-таки идет нынче под нож. С новомесячием, друг. Давай-ка посмотрим, подходит ли он нам. — Ох, да Господа ради… — простонал Азирафель. — И тебя с новомесячием, — добавил он. — Так как долго, ты говоришь, уже пытаются продать эту пародию на барана? — С тех пор, как почил мой батюшка, по меньшей мере, — священник взглянул на него и улыбнулся. — Ну, или немного меньше. Но все равно он не во цвете лет. И… да, у него жуткая кожная болезнь, и внутренности пожраны опухолью. Прости, друг, это животное нельзя приносить в жертву. — Так значит, мне всучили бросовое, древнее создание, заживо пожираемое проказой и раком? — Азирафель скрипнул зубами. — Почему же та пророчица меня и об этом не предупредила? — Он сделал глубокий вдох. Не помогло, он так и чувствовал, что его артериальное давление снова скакнуло вверх. Ох. Да у него вообще не должно быть артериального давления… — Пророчица? — Мне было сегодня пророчество, что я должен идти сюда немедля и принести в жертву ягненка, — признался Азирафель. — Но это создание перестало быть агнцем еще при сотворении мира. — Подожди-ка здесь. Священник решительно поволок беднягу обратно, снова послышались крики, на этот раз о том, как нехорошо обманывать самого Господа, доверчивых покупателей, а также о том, что кое-кто прямо-таки напрашивается на кару небесную. После чего священник вернулся, волоча за собой другую овцу. Эта выглядела значительно моложе. — Вот, заменил. Азирафель почти успокоился, когда животное, осмотрев, признали годным. — Как твое имя, друг? — Азирафель бен Элияху, — сказал он. — Приношу жертву во исполнение слова Господнего. — Это понятно. Из какого ты колена? — А-а. Я Эфрамит. Священник радостно ухмыльнулся. — Что, научился-таки выговаривать все буквы? Подержи-ка ее, принесу масло. Азирафель кротко улыбнулся, словно бы говоря «да, всё так, и я уже выслушал все шутки не по одному разу». Он давно заметил, что если дать смертным повод над собой посмеяться, к ним легче найти подход. Он потрепал овечку по загривку. — Прости, — сказал он, и тут вернулся священник с кувшином масла. Азирафель взял у него посудину и принялся поливать маслом узкую овечью голову, целясь промеж ушей. — Прими, Господи, мое приношение. Священник забрал у него кувшин, вылил остатки масла себе на руки и прижал палец ко лбу Азирафеля. — Да примет Господь твою жертву и да склонит слух к твоему молению. Да благословит тебя Он и да охранит от бед, Азирафель бен Элияху! Азирафель воздел руки, воздавая Господу хвалу. — Спасибо тебе, — сказал он, отошел к толпе таких же, как он, ожидающих и принялся наблюдать за тем, как животных сноровисто забивали, свежевали и рубили их туши на куски. «Какой все-таки неприятный ритуал», — думал Азирафель, глядя на двух молодых священников, что работали обнаженными по пояс и без устали подбрасывали и крутили куски мяса над пламенем. Плита жертвенника раскалилась и наполняла жаром весь зал. За жертвенником другие служители рубили мясо, отделяя долю, что пойдет храму, от той, что заберут приносившие жертву, и люди целыми семьями весело отбывали, нагруженные бараниной к праздничному столу. Он сразу почувствовал, когда принесли в жертву его овцу. Воздух стал чистым и вкусным, будто ударила невидимая молния, а словам, что в который раз привычно повторяли измученные священники, ответила вдруг могущественная сила. Азирафель выпрямился, с сожалением выбираясь из-под узенького навеса, где он пытался найти хоть какую-то тень, и уставился на алтарь. Рядом с раскаленным жертвенником, невидимый для всех, кроме Азирафеля, стоял молодой кушит, высокий и кареглазый, и в изумлении разглядывал все вокруг, будто бы это был первый его день на земле. «Я все еще могу уйти», — подумал Азирафель. Вздохнул, помахал прибывшему рукой и устроил так, чтобы никто вокруг не заметил ничего необычного. — Эй! Сюда! Взгляд юноши метнулся к нему, и он поскакал по полу вприпрыжку. Было забавно. Выглядело так, будто бы человек вот-вот потеряет равновесие, или будто бы он не уверен, какой длины у него ноги, или — если бы вы были Азирафелем, то и вы бы тоже увидели то, что сразу заметил он, — как будто бы был привычен к наличию несколько большего числа конечностей, включая и крылья. Теперь же бедняга не мог уяснить, где же у него новый центр тяжести, и ежесекундно рисковал полететь лицом в пол. Добравшись наконец, юноша ухватил Азирафеля за руку и воззрился на него благодарно и радостно. — Вы получили мое послание! Вы ведь Азирафаил, да? — Да, — вздохнул Азирафель, — это я. А твое имя… — Ниммерил. Здесь так воняет и так… э-э, нечисто. — Здесь все залито кровью, — заметил Азирафель. — Жертвоприношение, что тут поделать. Привыкнешь со временем. Почему бы тебе не подождать меня снаружи? И, как выйдешь, сделайся, пожалуйста, видимым. — Разве вы меня не видите? — Видимым для всех. Это будет тебе хорошей тренировкой перед тем, как мы придем ко мне домой. Ниммерил казался обескураженным, но покорился беспрекословно и поскакал к выходу. Азирафель дождался, пока ему вручат его мясо, и вышел вслед за ним. Ниммерил обнаружился у самой стены, а перед ним приплясывал, выкатив от изумления глаза, маленький мальчик. — Но ты и правда появился из воздуха! — настаивал малыш, тыча в Ниммерила липким пальчиком, которым только что вытирал нос. Ниммерил съежился и в ужасе прижимался к стене. — Скажите, почему оно такое мелкое? — А ну брысь! — велел Азирафель, и мальчишка бросился прочь. — Это ребенок. Юный смертный. Тебе не стоило так беспокоиться. А-а, вон этот мерзкий торгаш! Прошу, подержи это. Я на минутку… Он сунул сверток с мясом в руки Ниммерилу и направился прямиком к торговцу и своей несостоявшейся покупке. — Денег не верну! — заявил тот, едва его завидев. Азирафель погладил престарелое животное по ушам и исцелил его от всех терзающих его тело хворей, а заодно одарил продолжительностью жизни как у гигантской черепахи. — Да не продашь ты эту скотину вовек, и да будешь лелеять ее преданно и ты сам, и всё твое потомство до самого ее смертного часа, — сказал он приветливо и развернулся на пятках, взметнув пыль. — И это ты называешь проклятием? — кричал торговец ему вслед. — Нет, — ответил Азирафель, не оборачиваясь. — Это благословение. Твоему барану. Он быстрым шагом принялся спускаться вниз по тропе, Ниммерил скакал следом, стараясь не отставать, и к тому времени, как они оказались у подножья, уже наловчился ходить с куда большим изяществом — по крайней мере до того момента, как увидел, что ткань, в которую было завернуто мясо, пропиталась кровью. Вскрикнув, он выронил сверток. На лице его было написано отвращение. — Ух! Что за… Зачем вы сделали меня нечистым? Почему? Азирафель вздохнул и поднял мясо. Оно дорого ему обошлось. — Не уверен, что нас с тобой вообще возможно сделать нечистыми. Грязь просто не пристанет, и все. Не будь таким брезгливым. Пойдем. Ниммерил поморщился, но затрусил следом, стараясь ни к кому не прикоснуться. — Почему люди так на меня смотрят? — Потому, полагаю, что какой бы ни была Самария шумной, современной и привычной ко всему столицей, кушитов здесь все-таки немного. Их встретишь разве что при царском дворе, посланниками. Так что люди полагают, что ты невероятно богат — нубийский князь или княжеский приближенный, — и примериваются, что проще, обокрасть тебя или клянчить подачку. — Звучит как-то не очень. И в любом случае я не представляю из себя ничего выдающегося. Простой солдат. Азирафель продолжал идти быстрым шагом, пока наконец не привел своего совершенно ничем не примечательного спутника на свою улицу. — Всё, пришли. Вон там мой дом. Теперь так: старайся вести себя как человек. Не сияй неземным светом, не благословляй всех подряд, не впадай в расстройство при виде самых обычных вещей, таких, например, как немного грязи. Это, ты понимаешь ли, просто часть человеческой жизни. Со мною в доме живут люди. Я держу управляющего, имя ему Яэль. Есть еще кухарка Авигея, его жена, и Хачикбаал, юноша, которого я обычно посылаю за... проще говоря, держу на посылках. Уверен, они тебе понравятся. Ниммерил снова глядел на него беспомощно. Казалось, он только сейчас осознал тот факт, что ему и в самом деле придется быть со смертными под одной крышей, да еще и разговаривать с ними. — Ты справишься, — обнадежил его Азирафель и почти что за шиворот втащил в свои ворота, на буксире проволок через двор и доставил в крытый внутренний дворик. Было настоящим облегчением укрыться наконец от солнца! А также укрыть Ниммерила от любопытных взглядов соседей. Хачикбаал сидел в углу и начищал песком глиняные миски. Завидев хозяина, он одним прыжком оказался на ногах. — Добро пожаловать домой, мой господин, — сказал он вежливо и с любопытством уставился на Ниммерила. — День добрый, — отозвался Азирафель. — Будь так любезен, отнеси мясо Авигее. И скажи ей, что я сегодня все-таки обедаю дома и что у меня гость, Ниммерил из… эм-м, из города Напата. А затем спеши скорее в дом сына Царьбаала, передай, что я не смогу прийти к нему сегодня и разделить праздничную трапезу. Прихвати с собою вина или еще чего-нибудь, что пристало приносить вместе с извинениями. — Да, господин, — сказал Хачикбаал и вихрем умчался в кухню. Азирафель обернулся к своему спутнику и обнаружил, что тот улыбается до ушей и буквально светится от счастья, забыв, похоже, все увещевания Азирафеля не сиять почем зря. — Я знал, знал, что нужно было обращаться именно к вам! — вскричал Ниммерил. — Вы солгали! И вы несли в руках мертвую плоть и даже не морщились! Это просто… это такая гадость! Пожалуйста, научите меня быть таким же отъявленным лжецом, как вы! — и он обнял Азирафеля, повиснув на его шее с таким видом, будто бы у него самого камень с души свалился. — Эм-м, — сказал Азирафель. — Спасибо? * * * Примечание: [1] примерно 25 тысяч фарсангов.