Cry, baby, cry

Когда дождь стих, они отправились к берегу, чтобы немного прогуляться. Шинсо скинул старые кеды и побежал босиком по холодному песку, радуясь и громко смеясь. Его ноги утопали, оставляя глубокие следы на песке, которые сразу же исчезали под приливом новой волны. Айзава ухмыльнулся, чиркнув зажигалкой, довольно закуривая и выдыхая тёплый дым из лёгких. Он позволил подростку сбить себя с ног и повалить на землю. Сигарета улетела куда-то в сторону, мигом потухнув. Они оба лежали на прохладном песке, слушая, как волны шумно лизали берег. Спины и затылки полностью промокли, ткань неприятно липла к лопаткам, но было как-то не до этого. Устремив взгляд в тёмное небо, молча рассматривали яркие созвездия и млечный путь. Хотелось раствориться в этом моменте и остаться навсегда. Эти минуты стоили всей жизни, которая была наполнена лишь сплошной болью и потерями. Лежать на холодном песке около улыбающегося Хитоши, слушать, как бились волны о берег, и смотреть на чёрное, усеянное звёздами небо. — Шота, это был мой первый поцелуй, — негромко сказал парень, после чего широко ухмыльнулся. На щеках появились милые ямочки, а его тихие, слегка хрипловатые смешки заставляли всё внутри переворачиваться. — Подаришь ещё один поцелуй? Айзава не против забыться и погрузиться полностью с головой в это короткое мгновение, где он лежал на холодном песке рядом с Шинсо. Ни души. Мир как будто оцепенел, замерев на месте. Рядом располагался старый маяк, который всё ещё работал. Яркий свет озарил всё вокруг и побежал лёгкой рябью по тёмной глади. Шота желал выцарапать этот короткий миг на внутренней стороне черепной коробки, чтобы никогда не забыть. Его ласковую лёгкую улыбку, глубокие ямочки, слегка вымокшие волосы, с которых капала дождевая вода, яркий свет от маяка, затерявшийся в глубоких аметистовых глазах, подрагивающие сиреневые ресницы, блестевшие от влаги. Он — сладкий сон, который развеется по утру, не оставив и следа. Хитоши молча приподнялся на локтях и наклонился к Шоте, позволив мужчине нежно поцеловать в слегка дрожащие губы.

***

Приехав домой, Айзава отправил подростка в тёплый душ и передал свою толстовку, чтобы тот окончательно не простыл после мокрой прогулки. Сам же мужчина отправился в спальню, включил торшер и, сев на край кровати, достал с тумбочки книгу. Надев очки и поправив на переносице, открыл там, где остановился в последний раз. Он старался вникнуть в текст, но строки всё время скакали, плывя перед глазами. В конечном счете, мужчина перестал понимать смысл. Шота не мог прекратить думать о губах Хитоши: мягких, пухлых, слегка обветренных, упоительно горячих. Ему понравилось. Хотелось ещё поцелуев, ещё горячих вздохов в шею, ещё томное полушепотом «Шота». Трогать, сжимать, обладать им. — Так нельзя… — немного поелозив и сняв очки, он завалился на кровать, отодвигая книгу в сторону. — Он всё ещё подросток. Совестно мне или нет, нельзя переходить черту. Прикрыв глаза, вслушивался в давящую тишину, которую нарушил глухой стук в дверь и шлёпанье босых ног. — Можно к тебе? — дверь с лёгким скрипом приоткрылась, и Айзава приподнялся на локтях, чтобы ответить парню, но неловко осёкся. Шинсо всё ещё мокрый после душа. Капельки медленно стекали по шее и подбородку, капая на пол, ноги полностью голые, как и бёдра, проглядывающие из-под мешковатой толстовки. Стоял сырым и полуголым, только в одной чёртовой Айзавиной толстовке, которая так соблазнительно на нём сидела. Язык не повернулся, чтобы сказать: «Нет, иди спать к себе». Он не смог ответить, а только утвердительно кивнуть. Подросток, довольно ухмыльнувшись, сделал несколько шагов и плюхнулся напротив Шоты, откинув голову назад. — Шота, расскажи про себя. — Хитоши повернул голову в бок, посмотрев в тёмно-кофейные глаза, которые внимательно изучали его. — Я хочу знать твоё прошлое, твои увлечения, твои вкусы, твои проблемы — тебя. Айзава бы мог рассказать всё без утайки, в подробностях и красках расписать всю свою жизнь. Сейчас он прекрасно понимал, что подросток после увлекательной истории о его жизни собрал вещи и сбежал бы, не оглядываясь. Он — монстр, который жил в ужасном мире и делал мерзкие и страшные вещи. Полуправда всегда лучше — не соврал, но и не раскрыл все мерзкие и страшные подробности. — Я не помню своих родителей. Они умерли, когда я был совсем мал. — Шота решил умолчать, что долгое время скитался по улицам, пытаясь как-то выжить и прячась по разным подвалам. — После попал к… — Чудовище. Психопат. Убийца. Он нашёл его и похитил, заставив стать приманкой, — …одному человеку и прожил у него пять лет, — в горле застрял ком. Воспоминания резко нахлынули и тащили куда-то вниз, в самую беспроглядную темноту. Мигающий свет. Женские всхлипы и крики. Запах гниющей плоти. Его шрам, который всё никак не заживал и ныл у основания горла, сжимая ледяными тисками, душа. Кромешная темнота. Голод. Тупая боль во всём теле и дурно пахнущие помои. Ржавая цепь, которая чуть ли не душила у основания горла. Ему было десять, когда его нашли спасатели и он впервые убил человека — опасного психопата, который обожал убивать и потрошить молодых девушек. Он был и отводом для глаз, и милым сынишкой, и приманкой. «Ты никогда ничего не почувствуешь. Ты такой же, как я», — это были последние слова умирающего мужчины, которого он заколол насмерть. Двадцать ножевых. Айзаве было не жаль. Если бы Шота не убил, то трёх девушек уже не было в живых. Если бы он не убил, то опять бы слушал крики, мольбы и смотрел, как тот псих потрошил их, медленно разрезая на куски. С ним обращались хуже, чем с животным. Единственный язык, который он знал — боль. Даже когда его спасли, Шоте казалось, что он все ещё остался в том наглухо закрытом подвале, где всегда было тёмно, сыро и пахло мертвечиной. — После уехал и жил у других людей. Отучился в ЮЭЙ, а как закончил, пошёл работать. Ничего интересного. — Незачем упоминать, что после всего этого он стал плохо спать. Всё же не хотелось вновь проснуться от женских истошных криков и увидеть вокруг себя месиво из крови и плоти. Всё, что желал долгое время — это понять: «Кто он?» и «Может ли он любить?». Углублённо изучал психиатрию и психологию, чтобы лучше понимать психопатов, злодеев, убийц и лжецов. Прилежно учился. Даже если ломал кости, не жаловался, а молча терпел и продолжал изнурительные тренировки. Нормальные люди его боялись и обходили стороной, старались не смотреть и не дышать в его сторону. После окончания ЮЭЙ Айзаве стали давать приказы по устранению неправильных людей, которые он всегда идеально выполнял. Вся его жизнь — ошибка. Лучше умереть, лишь бы больше никого не убивать и не слышать криков, хрипов и мольбы. — Лучше расскажи про себя, Хитоши. Кто и где твои родители? — приютил и даже не знал, что с родителями мальчишки. Может, он такой же, как Шота? Никому не нужный, брошенный и одинокий. — У меня остался только отец. Последние три года он, не просыхая, пьёт, а теперь и вовсе пропал, — Шинсо опустил взгляд, пытаясь подобрать правильные слова. — Возможно, он бы не стал таким, будь мать всё ещё живой. До всего этого у нас была нормальная и благополучная семья. Из-за её смерти ушёл в депрессию, потерял работу и спился. Какое-то время я искал маму, думал, что всё это ложь. Но, возвращаясь на могилу, понимал, что вот где правда. Надо перестать обманывать себя. Как бы я сильно её ни любил и ни скучал. Она мертва. Больше не придёт домой, не похвалит и не погладит по голове, не приготовит любимый завтрак, не пойдёт гулять по набережной, чтобы покормить уток, не позовёт рано утром и не разбудит, ласково зовя. Сколько бы ни прошло, не могу поверить, что её больше нет. Все так же больно и плохо. Просыпаться и вспоминать, что дома никто не ждёт. Что больше не услышу её голос. Было тошно смотреть на всю её любимую одежду, косметику, духи. Каждое утро, просыпаясь, шёл в её комнату, где было пусто, а вещи лежали на своих местах нетронутыми. Она была очень красивой, казалось, что вовсе не старела, ведь совсем не изменилась. Любила печь грушевый пирог каждый раз, когда у неё было хорошее настроение. У нас было пять котов, и всех она подобрала с улицы, потому что было жалко, даже на отцовские крики не реагировала. Говорила, что слабым надо помогать, — парень резко замолчал, шумно вздыхая и запуская руку в слегка подсушенные волосы. — Всё ещё больная тема. Каждый раз, говоря о матери, глаза на мокром месте. Шинсо понимал, что глупо плакать, слёзы ничего не решат и боль не заглушат. Есть ли смысл поддаваться эмоциям? — Иди сюда, — Шота молча потянул подростка к себе, обнимая и укутывая в мягкое одеяло. — Пора спать. Тебе завтра на учёбу. Хитоши, уткнувшись, по-глупому улыбнулся. Ему безумно нравилась эта забота. Лежать рядом, слушать мерный стук сердца и чувствовать чужое тепло. Знать, что сейчас Шота полностью его. Что эти моменты принадлежали только ему одному.