Света

- Света, ну что ты молчишь? А? - Сергей сидел у стола, уныло разглядывая выцветший коврик. - Скажи дураку, что он дурак. - Ну ладно, перестань. Ты не дурак. Не дурак, понял? Я просто сомневаюсь. - А что тут сомневаться? – он встал, подошел к низенькой раскладушке, на которой сидела девушка, и опустился на колени. Их лица оказались на одном уровне. Пол скрипнул, протестуя. – Нет, не так. Светочка! Лучик мой, дорогая моя. Ты разве не любишь меня? Так ты скажи, тут Мойка недалеко, я сразу и утоплюсь. Светлана, все время смотревшая на свои черные туфли, подняла глаза. Взгляд был сердитым, но не злым: в этих глазах всегда жило сочувствие, даже когда следовало бы бить по морде. - Перестань! – повысила голос Света, - даже не шути так. Господь ведь даст тебе шанс, дурному. Люблю, Сереженька, конечно, люблю. Просто, – голос измученно дрогнул, – просто я устала. Пойми меня, милый, и прости. Девушка удивилась сама себе: она ощутила знакомый ком в горле, предвестник истерики. «Раньше после разговоров с ним такого не было. Это плохо. Надеюсь, он ничего не заметил». Сергей не уловил напряжения в голосе своей возлюбленной. Он не увидел и короткой судороги ее губ, когда она попыталась улыбнуться на слове «люблю». Эмпатия как-то обошла стороной этого молодого, а лучше сказать – совсем еще юного, но упорного и нагловатого человека. Она не заметила его, а он, спустя 20 лет, с трудом мог сказать, что перед ним – гнев ли, усмешка, радость или истерика. Иной раз слышишь: противоположности притягиваются. Можно было бы с легкостью отмахнуться от этого бездоказательного утверждения, если бы не странная связь Светы и Сережи. Если Сережа был человек довольно эмоциональный, но – совершенно чуждый эмоциям других, что кстати явление довольно редкое, то Света… Она была иной. Она обладала уникальным даром, который приписывался еще мятежному лейтенанту Шмидту – даром ощущать чужое страдание сильнее, чем свое. Этим часто пользовались ее соседи по коммуналке. Света, словно слепой, у которого вынужденно развиваются другие органы чувств, обрела способность чуять чужое горе. Видя на улице плачущего ребенка или костлявого старика, стоящего в нерешительности у местного магазина, девушка перемещалась в какое-то другое измерение. Как она сама говорила иногда: «Меня что-то тащит к таким людям, а я не сопротивляюсь. Значит так надо». Беда имела специфический, свойственный ей одной запах: противный, какой-то тухло-соленый, словно прокисшее молоко мешали с человеческой слезой. Света говорила матери: «Так не пахнут даже тухлые яйца». Та в ответ удивленно качала головой, но всерьез не воспринимала. Только почувствовав намек на этот приевшийся запах, мгновенно узнаваемый за годы жизни в угрюмом районе бедного города, Света начинала искать пострадавшего. Оказывалось, что ребенок плакал, потому что ему сломали игрушку, и девушка чинила машинку, попутно гладя уже улыбающееся дитё по голове. А деду не хватало трех копеек на чекушку, и Света, хоть и укоризненно, добавляла денег. Помочь получалось не всегда, и девушка боялась таких моментов: это могла быть пролетающая скорая или хуже того – пьяная драка, где каждую секунду собутыльники рисковали, как сами же выражались, «схватить финку под ребро». В таких случаях Света скорее убегала прочь, боясь ощутить нестерпимую вонь – приход смерти. От Сережи тоже пахло. Поэтому она первая подошла к нему в институте, где училась на врача. А еще потому, что внешне он казался очень веселым, много шутил и вообще был заводилой их десятой группы, умницей, как говорили о нем некоторые преподаватели. Этот парадокс и задел Свету: почему от него пахнет? Она узнала ответ позже, когда сошлась с ним ближе: Сергей не понимал людей. Не мог понять. Из-за этого он выбрал медицину: другие люди существовали словно на экране телевизора – похожие на него, милые, но бесконечно далекие. Обвинять его было нельзя: Света узнала, что с раннего детства мать и отец Сергея, вместо того чтобы развестись и попытаться сохранить мальчику нормальное детство, приняли одно из самых страшных решений: они остались жить вместе чужими людьми. Трое незнакомцев в одной квартире. И если мама и папа были взрослыми, сформировавшимися личностями, которые по доброй воле дома хранили обет вечного молчания, а на стороне жили здоровой жизнью – смеялись, любили, грустили и расставались, то самый молодой незнакомец – Сережа – не мог себе позволить такой роскоши. Что ж, «это хуже чем преступление, это – ошибка». И для мальчика навсегда исчезли они – другие люди, они умирали для него задолго до того, как он успевал пожать им руку в знак приветствия. Поэтому он подсознательно тяготел к медицине: ведь что может быть проще, чем лечить уже умерших? В средней школе Сережа оклемался после детских лет, руку помощи подали товарищи, которым не чуждо было психологическое состояние того, кого они считали своим другом, или хотя бы хорошим знакомым. Сережа сумел восстановиться, частично: сам он познал и дружбу, и обиду, и, в случае со Светой, даже любовь, но эмпатия, которая делает нас людьми, исчезла навсегда. Так перед Светой предстала очередная искалеченная душа, и во взгляде ее на Сережу отпечаталось вечное сочувствие. Он, конечно, не понял этого: рассказывал девушке о своем детстве непринужденно, вспоминая улыбку отца и себя, сидящего на горшке. Заметил только, что мать с отцом как-то не любили друг с другом разговаривать. «Но это так, мелочи, просто уставали на работе», – оправдывал он их, с миной абсолютного понимания. Вечное сочувствие. Сережа, не сомневаясь, принял его за любовь. За полгода до всей истории он, гуляя со Светой в Крестовском парке, решился на смелый поступок. Они проходили мимо прудика. Вдруг на землю вылез селезень, гладкий и темно-зеленый, и неуклюже быстро побежал к своей утке. Света остановилась, с улыбкой наблюдая за двумя гуляющими шеями. Зеленая и серая. Сережа тоже решительно остановился на полушаге, взял девушку за локоть и посмотрел на нее так серьезно, что застывшее сочувствие на миг сменилось недоумением и даже страхом. - Что ты, Сереж? Не пугай меня… - Мне тебе сказать кое-что надо. Сейчас. Больше не могу ждать. Присядем на эту скамейку. Они сели на белую скамейку, на которой чем-то было выскоблено перечеркнутое слово «любовь». Света запомнила это очень хорошо. Она вообще весь тот злополучный вечер помнила по секундам, мозг безжалостно возвращал ее к тому прудику, к слову «любовь» и к его решительному и абсолютно понятному Свете взгляду. Она давно догадалась, что Сережа влюблен в нее и ждет момента, чтобы поделиться этой радостной новостью. Когда он взял ее за локоть, мурашки побежали по ее коже, а пот струйкой потек от груди к холодному животу. Наступил момент истины для них обоих. Мешала лишь одна маленькая деталь: Света Сережу не любила. Когда они присели на скамейку, Света заметила слева от себя эту злосчастную перечеркнутую любовь, и горечь сдавила ей сердце. - В общем, Светик, дорогая моя. Ты знаешь, как ты мне нужна, как мне нравится проводить с тобой время: гулять, читать, общаться, сидеть за одной партой и так далее. Могу продолжать бесконечно, – здесь он немного потерял самообладание, кашлянул, но продолжил, - так вот… Извини, я немного волнуюсь. На его лице блеснула слабая улыбка. Света волновалась гораздо сильнее. – Ничего, Сережа, говори. Мне тоже приятно с тобой проводить время. - Так вот. Я хотел сказать, а точнее, хочу, что ты мне нравишься, - последовала многозначительная пауза, - давно. Он поднял глаза, пытаясь разгадать, удивлена она или нет. Света попыталась изобразить шок, поднимая брови и немигающе глядя в ответ. Сергей этим удовлетворился. - Вижу, ты немного удивлена, - с удовольствием проговорил он, - но это правда так. Я долго думал, как тебе сказать, и вдруг внезапно для себя решился. Прости, если напугал. Так вот… - он стал немного тараторить, – я хотел бы спросить, во-первых, как ты относишься ко мне, и может, не стоило ничего этого говорить, - тут он заговорил еще быстрее, - но в общем, я предлагаю тебе быть моей девушкой и хочу знать, как ты на это смотришь, вот. Он умолк так же внезапно, как начал свое выстраданное признание. Света сто раз прокручивала в голове, как она будет отвечать на признание Сережи: дома у зеркальца она репетировала отказ последовательно, сначала мягко увещевая, затем твердо отрезая. Зеркальце получило столько отказов и объяснений, что начало чаще покрываться пылью от горя. Так о нем печально шутила Света. Когда она сидела уже не перед зеркалом, а перед Сергеем, девушке стало не смешно. Это был живой человек, больше того – друг, весельчак, душа компании, умница! Пока Сережа, выдохшийся после своей речи, гипнотизировал песок на ботинках, Света обдумывала свой ответ. Ни один из корректных отказов не приходил в голову. Пришло только одно твердое: «Нет». И все. «Я зарежу его», - подумала девушка, и если бы кто-то посмотрел сейчас в ее глаза! Это была не печаль. Это была скорбь. Пока она размышляла о том, как сейчас скажет этому милому мальчику «нет», случилось страшное. Света вынырнула из своих внутренних метаний, потому что почувствовала ненавистный запах. Она незаметно повернула голову к Сереже, и запах только усилился. По щеке девушки поползла слеза. «Это его запах после моего отказа». Сережа и всегда пах, но она успела привыкнуть, зная причину его несчастья. Сейчас от милого Сережи начал исходить такой смрад, что Света боролась с желанием заткнуть ноздри. «И я смогу жить, уничтожив его?» Они встречались полгода. После той прогулки, разделившей ее жизнь на до и после, Света много плакала, чаще по ночам, чтобы дотошные соседи не пытались лезть в ее душу. Но никогда, никогда! она не позволила себе обидеть Сережину любовь. Сочувствие помогало ей: после признания оно усилилось в разы, буквально впивалось в Сергея, заставляя его иногда замереть под взглядом девушки. Для него это была безусловная любовь. «Сначала она не так открыто смотрела на меня этим взглядом, но когда я сказал, что люблю, она глаз от меня не отводит. Тоже любит», – делился он с матерью. И они счастливо улыбались друг другу. Потом была стандартная история: посиделки у костра, вечерние прогулки в парке, «наша скамейка», знакомство с родителями. Света ненавидела себя за малодушие. Перечеркнутое слово упорно снилось ей в кошмарах. Но если тогда, на той скамейке, еще был выбор, то теперь… Теперь она не имела права предать его и стойко скрывала свою боль от всех, включая мать. «Все уже решено, - думала она очередной бессонной ночью, пытаясь найти хоть какой-то выход, – сделанного не воротишь. Спи, несчастная». Когда ее отчаяние потихоньку стало линять в смирение, снова случилась беда. Сергей, основательно поругавшись с матерью и переспорив отца, решил жениться. Хотя оба родителя, памятуя о собственной ранней женитьбе и последовавшем за ней тягостном браке, всеми силами протестовали против подобных поспешных мер, Сережа был непреклонен. Он был упорным человеком. К счастью или к сожалению – трудно судить. Сидя у стола в комнате своей подруги, Сергей вновь завел тему свадьбы, искренне не понимая, что значит «не готова» и «просто устала». - Я готов тебя понять и простить, Светочка, только объясни мне хоть что-то, чтобы было что понимать и прощать, – не унимался Сергей. – Ведь мы так счастливы вместе. Мы молоды, красивы и свободны. Мы должны смотреть в будущее. Разве тебе не хочется идти со мной под руку по нашей аллее в парке, сесть на нашу скамейку. Я буду в костюме, а ты в белом платье. Ты подумай только! Он мечтательно вздохнул, млея от нарисованной картины. Услышав про скамейку, Света ощутила, как неумолимо подступает к горлу ком. Дышать стало трудно, как при астме. «Еще одно слово от него, и я выйду в окно», – лихорадочно думала Света. Сережа уже не стоял перед ней на коленях. От переизбытка эмоций он возбужденно шагал по маленькой комнатке, вперед-назад, и пол скрипел при каждом шаге, ругая надоедливого гостя. Света с трудом проглотила слезы, почувствовала на себе его взгляд, и подняла глаза. На Сережу посмотрела боль. «Все-таки трудно скрыть душу, – со страхом думала девушка, – может, он и не заметит». Она поскорее ответила: - Конечно, милый, мне очень хочется идти с тобой под руку, – она сделала над собой невероятное усилие, – и сесть на нашу скамеечку. Ты просишь объяснений, и я честно не знаю, что тебе ответить. Я думаю, что хочу сначала окончить институт, а потом – на все четыре стороны. Пока еще рано думать о свадьбе, пойми меня правильно! Я правда, правда тебя люблю! - последнее слово она представила зачеркнутым, – ради Бога тебя прошу, не сердись и не обижайся, дорогой мой! Она не сдержала слез, которые сначала осторожно, как беглые каторжники, а потом как вольноотпущенные устремились по алым от стыда и злости щекам, капая с подбородка. Светлана плакала навзрыд, как ребенок, не успевая вытирать слезы и обжигаясь их горячей солью. Сергей оторопел. Он никогда не видел, как она плакала. Он даже не знал, что взрослый человек способен так плакать. Мальчик не ожидал от нее даже отказа в свадьбе, а тем более такой истерики. Снова падая перед ней на колени, он растерянно прошептал: - Милая, почему же ты плачешь? Не плачь. Мы подождем. Мы будем счастливы. Только не плачь. Небо жалело Свету проливным дождем над Невой.