Слава смотрит

У Славы есть куча умений, о которых совершенно никто и не догадывается. Вернее, о них знают все, просто никто не акцентирует внимание. Мирон акцентирует. Мирон пихает в рюкзак тысячного журавля из бумаги, слепленного Славой прямо на уроке из какого-то огрызка, оставшегося от контрольной. Мирон просит себя научить тоже делать этих журавлей дурацких, ни разу не спросив, откуда и как Слава этих журавлей складывать научился так, что теперь не забудет никогда. У них много журавлей — десятки, сотни. Какие-то валяются между книжками, в тетрадках, зажатые листами, какие-то стоят на полке или спрятаны в шкафу с одеждой в самом углу. Один из журавлей, — самый уродливый, расписанный со всех сторон кривыми Карелинскими каракулями, с глазом из жидкого корректора и куполами, набитыми черной гелиевой ручкой на крыльях, — отправляется в его, Мирона, любимую книгу. На улице холод, грязь и только-только закончился дождь. Они выходят со школы, прощаясь с друзьями, и неизменно направляются к «Овощерезке» — местной столовой, в которой можно было купить какой-нибудь дешевый и очень вкусный ягодный чай, а потом сидеть еще часов пять, греясь на втором этаже, куда никто надолго не заходит. Там же, сидя на диванчике, Мирон крутит в руках белый квадрат листка, внимательно следя за движениями сидящего справа, чтобы повторить их. Мирон Федоров выглядит очень смешно, пытаясь чему-то научиться. Но очень смешно только для Славы, по-своему. Он хмурит брови, голубыми глазами прожигая дыру в пальцах «учителя», и кусает нижнюю губу, уже распухшую от такого насилия над собой. Ничего не получается, поэтому даже не пытаясь все повторить, парень цепляет рукой чужой локоть, упирающийся в стол, и тянет на себя, откидываясь на диванчике. Что-то должно оставаться вечным: Мирон не умеет делать бумажных журавлей, а Слава не умеет не вестись на чужую поводу. Мирон, такой забавный и небольшой в сравнении с ним, головой ложится на бедро, прикрывая глаза. Он улыбается, дрожа ресницами, когда смеется с какой-то фразы в их разговоре, накинутой сверху курткой прикрывая их сцепленные у себя на груди руки. А потом приходят Вани, садясь на диванчик напротив, и никого не смущает такой уровень близости. Потому, наверное, что всем похуй. Завтра снова идти на уроки, но они все бесполезны и неосязаемы — все прекрасно знают, что аттестат не учитывается при поступлении нигде и никак. Слава с Ванечкой знают, что их в ВУЗ брать будут по баллам ЕГЭ; Мирон с Рудбоем знают, что у них влияют только вступительные и тест на уровень знания языка. — Ты…блять, это птица же? — Слава неловко улыбается, всматриваясь в надпись «аист» на экране телефона, который Федоров держит повернутым к ним в игре в Лоботряса. — Детей приносит кто? — перебивает Евстигнеев, отмахиваясь от него рукой. — Аист? — в ответ компания решительно кивает и он заливается хохотом, смахивая угаданное слово. — Ты реально забыл, птица ли это? — Нет? — Машнов и не пытается оправдаться, полувопросительную интонацию добавляя только из-за физически тяжелого, теплого и почти горячего взгляда Мирона на себе. Он облизывает губы, прежде чем широко улыбнуться, Федоров это видит. Видит и запоминает, но ничего не говорит.

А мы юные глупые души Рождены, чтобы встретиться вновь Если кто-то решил, что так лучше То, наверное, это любовь

— Щас, нет, стой. Подожди, — Слава удерживает за плечи рядом с собой, не давая отстраниться. Крупными хлопьями падает снег, все вокруг покрывается белой пеленой, которая и до утра не доживет, потому что еще слишком тепло. Утром все смешается в грязь, серую и мрачную, пачкающую штанины и кроссовки. Сейчас все слишком красиво и хорошо. Они стоят рядом с подъездом, прямо напротив окон первого этажа, на подъездной дорожке. Фонари во дворе почему-то не горят, ближайший источник света — у какого-то детского сада неподалеку. Обычные объятия на прощания хотелось продлить, хотелось остаться в моменте. Задержаться. Побыть близко. Мирон не сопротивляется, руками проникая под полы чужой расстегнутой зимней куртки, обнимая за бока и поворачивая голову, носом тычась в черную толстовку, пахнущую сигаретами. Они курили ведь, только вышли из-за гаражей. Можно быть позволить себе вольность, одну. На улице. В темноте. У Мирона за длинные ресницы то и дело цепляются снежинки, делая взгляд более особенным. Более живым. Более живым в моменте, особенным в том дне, в том вечере. Слава пальцами зарывается в темные волосы, тычась в макушку холодным носом, тепло выдыхая туда же. Еще теплее выдыхая, целуя коротко и смазано в висок. — Давай еще немного постоим так, ладно? Подольше. — Да. Подольше — какое забавное слово. Ему мать уже шестьсот сообщений на телефон отправила, загоняла домой всеми силами своего бедного Славика, а он стоял под подъездом вот так, как кретин. Достал смартфон только на секунду, замерзшими пальцами отправив короткое «Щас будц. Я под пдъездом стою, мы говорим». Это очень странный разговор — без слов. Очень трепетный и мимолетный, пусть они и стоят так уже минут десять, едва раскачиваясь из стороны в сторону. Мирон пятится назад, утягивая за собой, и встает на бордюр, улыбаясь обветренными губами. — Вырос наконец? — смеется негромко Слава. Они оба замерзли. — На пару секунд, — и короткий, едва ощутимый поцелуй остается на губах теплым прикосновением. Этого удушающе мало, но Слава терпит, сверкая блестящими в темноте глазами. — Пошли?

Если завтра вообще не наступит Если не повернется земля Я хочу еще четверть минуты Просто смотреть на тебя как на

Мирон Федоров — чертово произведение искусства. Он подносит к губам очередную ашку, делая длинную затяжку и не открывая глаз, пока Слава большим пальцем следит линию от ямочки на щеке к краешку глаза. У него на столе в ровную полосу расставлены книги, разные по размеру и содержанию. При желании, Слава мог бы прямо сейчас вспомнить название каждой, потому что уже успел каждую из них подержать в руках, сносить к себе домой, прочитать или хотя бы быстро пролистать. В каких-то книгах были закладки, связанные с содержанием произведения, нужные для разбора по школьной программе, в каких-то мягким карандашом были выведены мысли, идеи, пометки. В каких-то закладки не вели буквально ни к чему, просто отмечая особенно полюбившиеся моменты. У него на столе стоял Есенин рядом с Лафонтеном, Дюма, Пушкин со своим Онегиным, биография Петра Первого, «Американская трагедия» в двух томах, Стивен Кинг, «Крестный отец» и «Назидательные новеллы». Чуть дальше, на полках рядом с кроватью, была пара книг из цикла Гарри Поттера, какие-то детские советские сказки, «Три Мушкетера» и принесенный сюда Славой Ремарк. В рюкзаке и пенале у Федорова спрятаны зажигалки и сигареты, прямо рядом с калькулятором для вычислений по физике. Прямо под худыми ребрами спрятан партак, подаренный Ваней больше полугода назад, под уставшими глазами едва заметные веснушки, с зимой поблекшие. Слава целует сначала их, а потом уже самого Мирона, улыбающегося ему в губы. Ненавязчиво, легко, неторопливо. У них ведь еще много времени, только зима. Совсем много. Достаточно, чтобы Федоров мог сейчас губами отслеживать родинки на длинной шее, обнимая за талию крепко-крепко. — Как думаешь, кто свободнее — бегущий по саванне слон или тля, сидящая на листе все равно какого растения? Была еще ведь возможность бред очередной выслушать.

Смотреть на тебя как На закат, на закат Смотреть на тебя как На закат, на закат Смотреть на тебя как На закат, на закат