Слава смотрит

Мирон говорит прийти к себе вечером. Слава забывает про электронки, сигареты, домашку, забывает пожать руку пацанам и наушники из-под физкультурной формы в рюкзаке не достает. Для него ожидание в пару часов – пара секунд. Он лишь действует по поставленному плану, где пункт «помыться» написан поперек всех остальных жирными красными буквами. И не до того, что гель для душа с запахом клюквы на коже пахнет странно, становится. По пути постоянно в телефон смотрит, открытый Тугис глазами задрачивая беспочвенно – дорогу знает же давно. И подъезд знает, но все равно думает, что переспросить стоит, чтобы убедиться, что именно его и именно сюда позвали сегодня, сейчас. Волнение вроде и не колет в кончиках пальцев, ноги не путаются, куда идти, а на тропинках, когда дети под ноги лезут, все равно в них врезаться норовит, внимание рассеяв. Машнов не имеет представления, что где-то в тот же момент в своей квартире Мирон сомнениям каждое слово поддает. Мирон – сложный, Мирон Славу обманывает будто бы, Мирон и трети всего происходящего не видит со своего ракурса, но все равно надумывает, заморачивается. Пока на телефон не проходит звонок, а по ту сторону – воздух, вернее, Слава Машнов. Растерянный, смеющийся не в тему и носом шмыгающий, хоть на улице и тепло так, что можно уже в шортах выходить смело.

Был не до конца откровенен, не до конца с тобой, не до конца погружён Не выходил из комы, подавлял крик счастья, говорил о нас всегда вскользь Ведь каждый уже был к кому-то привязан, типа слишком рано играть по-взрослому Твои чувства притуплены, ревность наиграна, дистанция - это моя броня

Мирон его когда уже на этаже видит, сразу понимает – не было словно тех лет, что они потерять успели. Слава другой уже, но теплый все равно, нескладный такой, на цаплю худющую похож. Он мешкает, в дверь заходя, порог переступая, кроссовки снимает, наклонившись для этого впервые в жизни. Федоров на это смотрит и вспоминает все, что раньше когда-то было: Слава раскрасневшийся в девятом классе на скамейке рядом сидит, руки греет и шапку глупую на лоб ниже тянет, опять Слава и теперь челку красит в красный Тоникой, ему не идет ужасно, он на депрессивную школьницу после расставания похож. А вот еще Слава: стоит перед ним в школьном коридоре холодном и улыбается неловко, незнакомо, далеко. Поцеловать хочется, а не выходит – Мирон доверие потерял. Мирон Славу в тот день потерял. Но то раньше было, давно. Сейчас Машнов на поводу идет, когда ладонь на шею ложится знакомо, целует не неловко, а уверенно, Мирона низкого к стене оттесняя в коридоре прямо. Целует мокро, отчасти неумело, с губами напряженными слегка, но именно так, как и должен. Федоров ногтями короткими на затылке меж волос впивается, полосы красные вниз ведет не эстетично ничуть, на что ему мычат недовольно, но не отстраняются. Парень в себе открывает неожиданно, что Славой восхищается в самом необычном ключе. Слава красивый во всем, в том числе в своей нескладности, громкости, матершинности. Его трогать не просто хочется, а очень нужно. Он трогает, прикосновение за прикосновением, пускай у стены и зажат. Под футболку растянутую пальцами забирается, на бока худые ложась и сразу же вниз устремляясь, к штанам спортивным. От пупка и к косточкам тазовым выпирающим, под белье бесстыдно в момент, когда губы чужие отрываются, а глаза прямо на него смотрят. Слава красивый, когда раскрасневшийся и сбитый, вперед нещадно наступающий, с руками от эмоций нахлынувших застывшими на одном месте. – Du bist sehr Schön, – говорит Федоров негромко, с улыбкой лукавой отчего-то, в глаза неясные, но светлые до бесконечности. Ему в ответ улыбаются, о переводе ни одного предположения в голове не строя. Такая банальщина – говорить на другом языке в интимные моменты, – думает. Такая банальщина – один из самых характерных признаков Мирона Федорова, – знает. Слава целует шею длинную, выразительную мироновскую. Опять мокро, опять быстро, опять пытаясь себе все сразу отхватить, всего Мирона забрать полностью, бормочет про то, что татуировка на такой шее выглядела бы ебейше. Интересно, как бы отреагировал он, если бы знал, что татуировка там в будущем будет стопроцентно? Нет других развязок и концовок у этой истории. Татуировка на этой шее выразительной, мироновской, родной будет, а вот Слава уже нет. Это все потом. Сейчас не стыдно за ребра выступающие у обоих так по-юношески, за зубы кривые и неумение целоваться, волосы на паху остриженные неаккуратно и щетину колкую на щеках, от которой раздражение на шее другой, цапли, остается. Вечером Слава заметит, что у Мирона очень длинные ресницы и очень-очень сухие губы. Вечером Слава будет комфортно критиковать тупую татуировку на боку, высмеивая и не забывая упомянуть «красивейшие» художества на теле Вани Евстигнеева. Вечером будет тепло, будут лежать на кровати голые и трезвые. Вечером дымка от одноразовой электронной сигареты настолько заполнит комнату с окнами закрытыми, что, если присмотреться, можно будет разглядеть движущийся пар даже тогда, когда тот рассеится.

Ты был таблеткой экстази под языком, и в последний миг я зассал принять

– Мир, а ты куда поступать хочешь? – спрашивает, лежа на диване в одних черных боксерах, ноги на подлокотник закинув. Мирон смотрит на это и вновь подчеркивает, какой же Слава красивый. Он потом еще сотни, десятки раз вспомнит этот день и все ему подобные – когда он на Славу Машнова мог легко смотреть, когда тот рядом был, горячий и юный, когда была еще возможность поцеловать нежно, бред очередной выслушать. Что угодно можно забыть, но этот день, эту картину – никогда. Такого Славу – никогда. Такая любовь – если не навсегда, то надолго; если не реальностью, то шрамом болящим со всеми другими. Такого Славу увидеть в будущем будет поздно. Слава знал все повадки, все взгляды, все часто используемые приложения и удобные позы для неудобных стульев школьных знал. Мирон останется на полке из квартиры в квартиру перевозящимся томом «Мастера и Маргариты», потому что Федоров эту книгу ненавидит. Ненавидел раньше, ненавидит сейчас, ненавидит навсегда. Слава знал все прикосновения, а Мирон знал карту родинок на спине и шее. Федоров будет вести дневник еще кучу лет после, кучу лет после будет упоминать фантомные пальцы длинные, фантомный пьяный смех безудержный, весь фантом – Славу. – В Англию, Слав. А Ваня в Германию. – Мы с Ваней тут наверное останемся. Все равно доступное образование – хуйня. В чем-то это остается правдой – Слава с Ваней там навсегда останутся, даже когда уедут. Все там останется: выпускной, пиво, уебищный выпускной альбом, исписанные тетради, сорванный открытый урок, десятки прогулянных дней, поцелуи на крышах и бесконечные, вечные, бессмертные девятиэтажки. А они не забудут, оно такое – навсегда.

Упущенное время, в которое на тебя не смотрел, как котята тонущие в реке Какая-то полароидная фотокарточка завалялась в моём рюкзаке Беру её на руки, будто это наш ребёнок, жизнь превращается в бесконечный самоанализ Удерживая оборону в музее памяти, на поправку идти отказываюсь