Разрыв цикла.

      Уилбуру уже как год стукнуло двадцать один, но ничего в его жизни на сто восемьдесят градусов не повернулось. Та же рутина, те же еженедельные танцы с бубном у костра конченной менталки — одним словом, колес нет. Для будущего Уилбура это стало бы ахуительно большой проблемой, но для нынешнего музыканта имелась противоположная возможность — пройтись пешком. Он только начал осознавать себя в сфере жизнедеятельности и наслаждался спуском первого гонорара на пластинки Битлз и мерч Брайтонского Альбиона. Ему больше не приходилось с содроганием вспоминать школьные годы или жизнь в однокомнатной квартире со своей семьей. Конечно, мерзкий грязевой ком нерешенных проблем и подавленных желаний никуда не делся, но стало значительно легче двигаться. Понемногу, за мерчом любимого футбольного клуба, но переставлять ноги.       Шлатту стукнуло восемнадцать в прошлом году. Не то чтобы он так ждал этого возраста, но, отпочковавшись от родни, уже бывший Джон втянул дыма свободы. Именно свободу. Не вседозволенность и утреннее похмелье (хотя, признаться честно, отведал он этого дерьма с полна), а свежий воздух и пути отступления. Жизнь в бетонной коробке под вечным надзором нарциссичной матери изрядно трепала нервы, и, как только случился день «Большого Парня», Шлатт проснулся в другом штате. Первые полгода он провел в запое. Не велика потеря, как оказалось позже. Правило, старое как королева Елизавета: переебется. Спустя шесть с половиной месяцев Шлатту надоело бухать. Он круто проводил время, пил и нюхал все, что давали. Потом остыл. Попал один раз трезвым на завсегдатое место и решил для себя: скучные мудаки. «Мне было с ними весело, потому что я ловил приход. Этих уебков в нем не было,» — аргументировал свою смену точки зрения Шлатт. Тед кивал с привычным странно-понимающим выражением лица. Если бы актеры печально известного латексного кино-для-настоящих-мужчин были бы обычными студентами, олицетворяли бы Тэда. Тэд был его любимчиком. Шлатт не клеймил никого друзьями, только выбирал более-менее интересных собеседников, и староста группы был одним из них. Какое везение.       Впервые они встретились в Алабаме на сомнительном вид-коне в начале восемнадцатого года. Мероприятие скорее походило на сходку любителей чужих ног и пиарщиков казино, если не закрывать глаза. Конечно, были и приятные на диалог индивидуумы. Уилбур мило перекидывался с ними парой предложений, иногда даже умудряясь выводить на дискуссии. Но было в этом что-то не то. Что-то мелкой трелью звенело в его голове каждый раз, когда он задерживался на одном лице слишком долго. «Ты навязываешься,» — шептало мерзкое нутро, и Уилбур менял оппонента. Внутренний голос давал десять минут на каждый приятный диалог, благоволя своим глухим молчанием. На большее его не хватало. Какая милая девушка, наверное, немка. Знакомый акцент — десять минут. Веселый парень с лысой головой, смотрит бейсбол. Круто, британец — десять минут. Странный немногословный парень, у нас один вкус в музыке. Американец — десять минут. Неприметный пацан в странной кепке, не видно лица. Техас, возможно — де-       — Я фанат твоего сингла. The 'Nice Guy' Ballad, я прав? — Уилбур фокусирует взгляд, останавливая мысленный отсчет на девяти пятидесяти девяти.       — Прости? — стрелка смещается, звоночек замирает неначавшейся трелью.       — Я говорю, — парень делает неопределенный жест в воздухе. — Классная песня вышла.       — Уилбур, — протягивает руку музыкант, как-то по-птичьи склоняя голову вбок. Шаблон дает трещину, на затворках разума больше не давит звоном.       — Пф, — смеется так, как будто это самая очевидная вещь на свете. — Шлатт.       — Дурацкое имя, — с какого-то хуя ускользает из мыслей Уилбура.       — Серьезно? — чешет затылок «Шлатт».       — Нет, — хмурится Уилбур. Уилбур, обычно в параноидальном бреду думающий на десять шагов вперед, выдавший чистейшую херню человеку, с которым знаком от силы… Сколько? Пытаясь вспомнить, он переводит взгляд на свою руку. По-хорошему длинные пальцы сжимают теплую, крепкую ладонь. Он не отпустил ее после того, как пожал?

Что, блять?