танец скованной балерины

      Вторая почти всё своё детство провела в низине Чрева, где не существовало света и тепла. Время шло неумолимо, строгие часы чётко и с расчётом отчитывали секунды безнадежной жизни, и казалось, будто похоронена она заживо, заперта в позабытом всеми запущенном погребе, и единственное, что немного утешало и держало рассудок в равновесии, это трое союзников в прохудившихся мантиях и сиротливый огонь, еле разведённый заплесневевшими дощечками и сырыми щепками, какие только удалось найти в тёмной промёрзлой палубе.       Отчаянный одичалый взгляд смотрит на то, как тлеют раскалённые до красна угли на обуглившихся половицах. Следит за тем, как хаотичные искры с треском вылетают из утробы огня и улетают куда-то наверх, в самую темень, где бесследно растворяются среди холода и тишины. Внутри при этом что-то больно стягивается узлом, удавкой сдавливает зашуганное сердце, и Вторая с безнадёгой оглядывает непроглядный мрак вокруг себя. Время течёт подобно воде и беспрестанно тикает, как капель где-то вдалеке на затопленных этажах. Сгорает, словно те самые угли в костре, и улетает вместе с искрами, исчезая в темноте.       Где-то там, наверху, Вторая знает, во всю царит истинная жизнь и цветущая лугами свобода. Где-то там есть свет, свежий воздух, глоток которого так и манит втянуть забитым сыростью носом, но та жизнь идёт своим полным ходом и не сбавляет шага, чтобы хоть не секунду задуматься о тех несчастных душах, заключённых на самой глубине и закопанных в могиле, кишащей монстрами и разнообразием кровожадных тварей. Вторая это, к своему несчастью, понимала, чуть ли не впадала в отчаяние, осознавая свою неспособность остановить стрелки не циферблате, чтобы только не слышать это невыносимой тиканье ходиков, отчитывающие последние секунды её угасающей жизни. Душа, требующая свободы, во всю металась в истерии, не находя хотя бы малейший лучик света в темноте. И так бы она затонула в болотной трясине, если бы не находящийся рядом Первый, что не упускал возможности утешить и уверить всех, что не всё так плохо и скоро, возможно, случится хоть какое-нибудь чудо и пустит свет в их сердца.       Однако Вторая видела, насколько Первому в тягость говорить о чём-то позитивном, когда дела оборачивались совершенно не в их пользу. По глазам, в которых тускло плясали огни костра, она видела кровоточащий рубец на истерзанном тоской по младшей сестре сердце и то горькое осознание, что все они обречены сгнить здесь заживо, всю жизнь прячась от клыков и когтей монстров. Тем не менее было что-то в словах самого старшего из них вдохновляющее, что позволяло на время воспарять духом и не впадать в мёртвое отчаяние раньше времени. Только всё равно до могильного холода пугал тот факт, что всё уже упущено, и вернуть прежнюю жизнь теперь невозможно.       Они ещё так молоды и невинны, а вынуждены до скончания своих веков тлеть и гаснуть вместе с костром в этой тюрьме.       Вторая почти всё своё детство находилась в состоянии обречённости и смирения, как и все остальные, сидя у заново разведённого костра и вновь наблюдая за его постепенным выгоранием. И так день за днём, чуть ли ни из года в год, что равнодушно тянулись друг за другом, совсем не менялись и держались на тепле огня и плесневелых корках хлеба, сворованных из мастерской Сторожа. Первый погнутым прутиком мешает угли в костре и изредка подкармливает огонь щепками – отблески пламени косо ложатся на его лицо и искажает его профиль неровными тенями, отчего Первый казался ещё более одичалым и брошенным. Рядом горбилась над огнём Третья, что очень походила на накрытую тканью скалу, и из капюшона мантии горели в безысходной истоме воспалённые глаза. Испорченным хлебом хрустел неподалёку Пятый и бедно отламывал поражённые плесенью участки, дабы без отвращение и рвотных позывов хоть немного утолить голод.       А Вторая просто безмолвно сидит, посматривает на огонь, подпекающий впалые щёки и заскорузлые ноги от чумазых пяток до тёмных от ссадин колен. Она кое к чему пристально прислушивается, старается распознать нечто знакомое среди воя ветра из вентиляционной шахты над головой и скрипа судна, покачивающегося на волнах. Костёр слабо трещит и утробно гудит, постепенно утопая в сизом пепле и крошащемся угле, чувствуется терпкий запах сгоревшей древесины и копоти с примесью горечи сырой земли и морской плесени в обветшалом густом воздухе. Из углов что-то тревожно стрекочут номы, изредка взвизгивают пиявки, не способные приблизиться к огню, и Вторая сквозь эту какофонию настороженных звуков из темноты упрямо слухом улавливала звон колокольчиков из комнатушки, смотрящей на её спину пустой чёрной впадиной кривой пробоины в стене.       Ещё несколько минут протянулась тишина оттуда, и внезапно скрежет механизма ненароком всколыхнул безмятежность, отчего Вторая трепетно вздрогнула. Она прислушалась сильнее, поведя ухом в сторону бездонной пробоины, и вскоре со слабым кряхтением медленно вклинилась в гудение и треск костра плавная мелодия:

Динь… динь… динь-динь…

Динь… динь… динь-динь…

      Каждая звонкая нота отдавалась трепещущим ударом в грудь, и чуткое сердце тут же отчаянно рванулось в сторону комнатушки, где вместе с мелодией зажегся тусклый свет керосиновой лампы.       Она вернулась…       Позабыв про всё и поддавшись порыву юношеских чувств, Вторая встала на ноги, оправила полы мантии и зашагала к такому знакомому и любимому звуку, предвещающему о присутствии подруги рядом. О жизни ей твердил свет и тепло огня: если глаза слепнут от яркости и озябшее тело в скором времени отогревается, то есть смысл думать, что ты жива и в тебе сидит ещё не омертвлённая душа. Хоть и не существовало солнца над головой, всегда рядом находился жизненно необходимый огонь – единственный источник света и тепла, не позволяющий темноте отдать тебя в лапы притаившейся в охоте смерти. Но помимо огня кое-что родное видела Вторая в музыке обычной музыкальной шкатулки, в которой скованно кружилась пластиковая балерина.

Динь… динь… динь-динь…

Динь… динь… динь-динь…

      Вторая тихонько заходит в комнатушку, наполненную притушенным светом керосиновой лампы, сквозящим ветром из вентиляции и музыкой из шкатулки. В бледно-медовом свете виднелся белёсый силуэт танцующей балерины рядом с прохудившимся матрасом, на котором лежал аккуратно сложенный жёлтый дождевик, а неподалёку в затемнённом углу Вторая еле разглядела саму хозяйку комнатушки с сером замызганном свитерке, что странно кружилась и неуклюже пыталась встать на пальцы ног. Она плавно поднимала руки и угловато изгибала пальцы, ногами рисовала круги на полу, старалась одну отвести назад и вздёрнуть чуть ли не над самой головой, но выходило не так идеально и отточено, как ей самой, видимо, хотелось.       Вторая озадачено взглянула на подругу, а потом на танцующую балерину в шкатулке – и сразу всё поняла. Шестая хотела повторить однотипный ничем не примечательный танец бездушной куколки в деревянной коробке, и внизу живота волнующе и трепетно распустился букет пышных пионов при виде ломкой фигуры Шестой, что так усердно и плавно двигала телом и косолапо кружилась с прикрытыми глазами, каждый раз спотыкаясь и чуть ли не подворачивая лодыжку. Что-то внутри неё чертыхалось, зыбко и вяло плескалось в опустошённой душе, и через этот несуразный танец было заметно, как кто-то изнутри из последних сил бьётся, пытается завладеть поломанным телом и покорёженным разумом – хочет вырваться из клетки разрушенного внутреннего мира и заставить сердце биться с чувством и искренностью.       Шестая очень походила на эту скованную пластиком балерину, только в отличии от пустой куклы у Шестой до сих пор оставалось нечто подавленное и закрытое ото всех. Впервые Вторая видела Шестую не холодной пустышкой, а маленькой напуганной девочкой, которая наивно о чём-то мечтает, желает немного порезвиться и представить себя в мыслях танцовщицей, что порхает по сцене вольной бабочкой перед огромной публикой. Рядом с ней Вторая ощутила покой и размеренность, отчего ненароком забыла о всех своих переживаниях, о проклятом Чреве, который держал её в заключении, и быстротечном времени, утекающем от них всех скудным рыхлым песком.       В конце концов, когда Шестая вновь оступилась, она решила бросить это бессмысленное дело и обернулась ко Второй, до сей поры стоящей в стороне и внимательно наблюдавшей за её неуклюжим танцем. Свет керосиновой лампы тускло отразился в пепельных глазах Шестой, спрятанных за прядями смолянистой чёлки, и Вторая безмолвно приблизилась к ней и мягко обхватила пальцами её вечно холодные ладошки. Она не увидела в выражении подруги неловкость или смущение из-за того, что её застали в таким положении, – лишь пустота и холод, где корочка льда едва заметно давала трещину. В глубине души действительно заперта другая Шестая – настоящая и живая. Что-то держит её там, не даёт вырваться из плена охладевших чувств, и Вторая, чьё неравнодушное сердце лихорадочно билось от волнения и счастья, что Шестая рядом с ней, распахнула полы мантии и ими завернула Шестую, прижимая её к своей груди.       Так она хотела её согреть и спрятать от жестокого мира, где властвовали кошмары и неумолимое время, отнявшие у них всё. А именно укрыть ту Шестую, скованную стеклянным пустым сосудом. Они ещё совсем молоды и необузданно отчаянны, стремятся к призрачному будущему, притаившемуся за пределами их морской могилы, и может им и грозит неминуемая смерть, но Вторая вместе с Шестой готова плыть в этой скоротечной истоме и считать последние секунды своей жизни.