Я люблю тебя – так некстати

Жар его тела распаляет. Вова пьяный уже по голову, виски в его стакане едва-едва держатся, в любую секунду готовые расплескаться на чужой тёмный реглан, но рука уже дрожит с такой силой, что данная ситуация грозит нагрянуть с минуту на минуту, если Братишкин не сядет и не прекратит свои плавные движения руками, что так соблазняюще сейчас Хеса заводят. Но Лёше сегодня здесь скучно, да и прекращать подобное сладкое зрелище довольно сложно, прямо-таки наравне со стандартным суицидом with tragedy theme. Люди давно уже все вусмерть упились, но Губанов трезв, как стеклышко в новеньких очках. На питерской тусе всё уже полностью пропахло ужасно-резкими ароматами водки и сигарет, что густопсовым запахом проникают в нос, проявляя в глазах резь, а в горле тошнотворный ком, что так и грозится быть выблеванным на тощие колени, пачкая одежду, стоящую, знаете ли, совсем не мало. Семенюка уже буквально по столу размазывает, да и ноги навряд-ли долго продержат его, но парень еще продолжает извиваться перед синими глазами напротив, пьяно хихикая из-за того, какие же те туманно-возбуждённые. Кажется, что если сейчас не остановиться — они поебутся прямо тут, на глазах у всей шайки пьяных питерских крыс, что решили капитально отдохнуть от изнутрительных будней, где вынуждены пить да работать, работать да пить, не особо заботясь, где начало, а где конец этой бесконечной какофонии из беспрерывных дел, пока не дойдут до состояния фрустрации и не прибегут сюда, дабы уже полностью залить шары и забыться. Именно в такой обстановке Лёша сумбурно и жадно в данный, немного постыдный момент, раздевал взглядом полностью раскрепощенного Вову Семенюка, что тонкими пальцами касался его мягких волос и линии подбородка. Кое-кто сегодня навеселе, не так ли? Такой очаровательно обаятельный, с взлохмаченными белыми вихрями, стоит в эту секунду прямо перед ним, совсем не жалея о своих постыдных действиях, что уже так отточено пьяны, и буквально плавится в душной обстановке клубной комнаты, здесь, на диване, краснея так умопомрачительно, что у Лёши горло от его красоты и пошлости сохнет, заставляя язык прилипнуть к нёбу и уже не двигаться никогда. Белёсая, вспотевшая макушка ему прямо в плечо утыкается, и Братишкин носом чужой резкий запах элитного одеколона вдыхает, цепко при этом впивая пальцы в чёрную кожу лёгкой куртки, что сейчас висит на Хесе, ведёт носом от плеча и до уха, мокро так от пота оставляя дорожку, пачкая и портя вещи, а затем к этому самому уху губами невесомо притрагивается, чуть ли не целуя обветренными устами под ледяным ветром сегодняшнего декабрьского дня в мягкую мочку или же завиток, что у Губанова так отчаянно краснеет под чужим сексуальным давлением, которое до ручки сейчас на него Вова оказывает, разводя этими самыми грязными махинациями того до таких сиропно-сладостных мыслей, что сразу же стыдно становится, мешая во всю меру дышать ровно и нормально, что Хесусу сейчас, честно говоря — пиздец как необходимо. Но он терпит — ведь партнёр уже до шеи добрался, и там же и остаётся, причмокивая пьяно губами, и в ключицу кусает, больно да хлипко, явно засос красный оставляя. Алексей просто уверен, что тот там есть. И что завтра они обязательно будут смущённо прикрывать лицо перед толпами визгливых слэш-фанаток, что уже, мягко говоря, заебали до стоящего в ушах мерзко дерьма, готового в любую секунду по телу разлиться и до нервного срыва вывести, разящего милым девочкам уже дать наконец-то и в гланды, ну и, в добавок, пизды — чтоб не зазнавались от своей всемогущности, суки. Что-то он устал. Семенюк отчего-то дальше не пошёл, оставаясь на траектории шеи слюнявить тонкую кожу, и Губанов принялся рассматривать помещение клуба. Пусть дружок пока что отдохнёт, раз так неожиданно замер, и поспит чуток, сопя и маря его слюнями. Так уж и быть, побудет милосердным. Хотя и надеялся на продолжение, если честно. Но — не судьба. Новые люди снова и снова начинали забивать неслишком то и большое помещение, кое выбрали организаторы тусы, время от времени сменяясь и взаимозаменясь новыми, такими же заработавшимися до мозгоотключения электрической ебинени перед несчастными глазами таких же несчастных людей, снующими в выходные в поисках нормального времяпрепровождения и отдыха, что в нынешние времена очень востребован в лице пива, сиг и прочих расслабляющих, штырящих веществ, коих Лёша не спешил пробовать из-за своего свалявшегося чуть ли не в ноги пьяного друга. Братишкин слишком последнее время занят различными конференциями да коллабами с популярными ребятами, что практикуются в такой же сфере, как и недавно упомянутый. Бедный, бедный Вовик. При этих мыслях рука Хесуса потянулась к слипшимся вихрам, и зарылась пальцами в крашенные белым волосы, мня и поскрёбывая мягкие пряди. Красиво, эстетично. Да и сам Семенюк красивый, милый такой. Хороший человек — что сказать? Право таки, будут ли сегодня в этом клубе знакомые люди? Может, он попадёт на какое-то шоу? Почему бы вот сейчас не зайти какому-нибудь психу с ужасными волосами, и не закатить истерику аля у-вас-алкоголь-как-у-меня-мать — его просто нету! Да, выпили. Вова в себя столько влил… Бочку точно. Как же его потом домой то тащить? Вот именно поэтому сейчас Алексей Губанов — самая трезвая личность за эти несколько километров (трезвее не найти — да и умнее тоже). Ну и не настолько он и загоняется на своих денежных платформах. Стримит раз в три дня, телеграмм ведёт иногда — вот и всё. Что ещё нужно? Это Братишкин у нас — двигатель вечного движения, что периодически ломается и приходит в эту обитель бадяжных бедняг, дабы на ночь хотя-бы остаться и поквасить наравне со всеми. А Лёшка его бери и охраняй — останется же потом вверх ногами на полу лежать, под чужие каблуки плюс кроссовки подставляясь. Этакое идеалистическое чудо, посапывающее в клубе и пускающее на пол слюни. Ну не забавно ли? А герой сегодняшнего возможного шоу действительно не заставил себя долго ждать. Широко распахнув дверь, в это душно-скромно-надоевшее помещение ввалилось знакомое двуцветное мурло, что громко какие-то слова да реплики пищало людям слева, кои пришли с ним, вслед за этим мразно откидавающее в сторону зелёные пряди клоунских волос, мешающих тому что либо да видеть этими своими глазками-лупами, что чёрным болотом частенько маленьких детишек завлекало и заставляло свои лживо-сладенькие речи слушать — а это ведь и приводило к дикой популярности данного аморала. Короче, Некоглай это был. Собственной персоной. Циничный, липнущий ко всем мудак. Человек с травмой всего, что только есть и чего только нет. Жаль, что с этим придурком приходилось дружить. Но он приносит хайп, что довольно-таки выгодно, хе-хе. Но это только между нами. Последнее, что сейчас возжелал бы Губанов — как-либо контактировать с данной личностью в этом затхлом пространстве безумно ярких цветовых софитов, кои посекундно Лёше резали глаза, выкручивая до слёз и агони такой, что хотелось вдруг взять резко, и всё это расколошматить да разбить, топча плюс круша толстой подошвой белых мокасин эту поеботню, горящую красно-жёлто-фиолетовым и т.д и т.п цветом, наконец-то прерывая работу данной адской машины на веки вечные и навсегда заставляя суку заглохнуть. Но Алексей привык — а значит, глаза сейчас будут болеть у человека другого, совсем да совершенно сейчас никому не нужного здесь. Хесус настоятельно бы порекомендовал в данную минуту Шоумену Коленьке Лебедеву убираться отсюда подальше да восвояси, но выглядывать и хоть как-то привлекать к себе внимания чертового накрутчика позорных ботов он не намерен совершенно, поэтому то и говорить тот Некоглаю ничего и не собирался, опираясь, в первую очередь, на то, что сейчас на плече как раз таки и лежит главная причина его всё ещё довольно неприятного нахождения в паре-тройке километров от тиктокера. Вова — вот тот, из-за кого Лёша Губанов пока не спешил клубняк покидать, позволяя другу расслабленно поспать, чтобы не орал потом насчёт того, что Хес совсем его не ценит и даже подремать нормально не даёт. Сам, видите ли, кумарит в этой своей тёплой старческой кроватке день изо дня, совсем не пиля контент для бедных, осунувшихся от многовременного ожидания фанатов, и сам же мешает да противоречит здоровому сну других. Хотя Губанов бы обязательно поспорил насчёт того фактора, почему этот сон Семенюк называет здоровым. Какой ещё зожный сон может происходить и валить на кровать (Лёшу) этого ворчливого человека, если тот до этого был вусмерть дико пьяный? Никакой, вот именно. А Николай тем временем довольно-таки удобно уместился в уголке на диване, пока Лёша думал о сущности здорового сна в мире сего, и позволил своим — по всей видимости — новеньким друзьям, присесть с ним рядом, будто бы без милосердного ожидания этого паскудного, жалкого клоуна, что на том конце клуба дико рот в улыбке кривил в этой своей коронной мерзко-тошнотворной улыбке, сесть каким-то бедным, сыроватым для такой шишки знакомым абсолютно никак и ни за что нельзя, подбивая просить у Шоумена разрешения и жалкого «да», которое тот пренепременно во время произношения будет противно тянуть и обнаглевше смаковать, склоняя стоящих рядышком людей, содрогнувшись в невольном беспрерывном порыве, блевать, смачно сплёвывая от омерзительности блядского, удавливающего слух звучания, что у Лебедева сформировалось — кошмар то какой; бедный мальчик, а если не переделаешь больше? — уже слишком давно. Вообще — менять в Коленьке надо совершенно безусловно всенепременно и радикально всё. А то так и останется, бедненький, говном, галимый в глазах миллионов просто слезоточиво-жалким неудачником, что пробивает только на смех да на отвратительную гадость, что появляется в мириадных глотках гнусавым комком жидкого дерьма. Жалкий, всезабытый Коля. Коля аля Николя, бля. Меняйтесь, люди. Иначе так и останетесь теми, кого другие будут всегда обходить стороной. Ну или надевайте маски, чтобы вас не раскрыли. И ни в коем случае их не снимайте со своего плешивого лица, дабы не дай бог никто вас не просёк. Ясно? Прижимая тёплого Вову к себе поближе, чтобы тот не упал и не разбил себе свой длинный, красивый нос — точно описание про нос? — Алексей продолжил наблюдать за своей сегодняшней целью, с неожиданным вдруг — для себя даже, любопытством пытаясь понять, о чём же говорит Колян со своими новыми знакомыми. Опять угрожать кому-нибудь планирует, шваль, или же свои каналы никому не нужные собирается раскручивать? Ну точно ничего хорошего. Но вскоре эти люди ушли. А вот Лебедев — нет. Остался, падла крашенная, сидеть на диванчике, и не пил, блять, даже, сидя как-то то-ли сгорбленно, то-ли прямо — не поймёшь в темноте, хоть везде и светят ебаные светы ебаных софитов. И чего он к этому парню прицепился? И отчего так кажется, будто чужие руки трясутся? Ведь не пьяный, не обкуренный даже. Просто…. Да похуй ему, что там с ним. И что взгляд разбитый будто. Лучше бы этот парень ушёл поскорее. Не нужен здесь никому — просто клоун, что привлекает людей своими кривляниями. Просто стандартный, типичный тиктокер. Скучно. Скучно. Скучно. И кого ждёт здесь? Кто ему так сильно необходим, что даже пить не спешит, и сидит здесь, в этом облёванном грязном притоне, рядом с обдолбанными и нариками. Да, в своих суждениях насчёт окружающих сейчас людей Хесус, возможно, и не прав, но то, что они все в этот момент довольно-таки обдолбанные — это естественный и всепроверенный факт. Кого ждёт, всё-таки? Дождётся ли? Ещё чуть-чуть посверлив глазами отчего-то убитого, помрачневшего Николая, Губанов перевёл усталый взгляд на дверь, раздумывая и наблюдая за дверью. Кто же там должен к Лебедеву прийти? Снова с Аминой начал встречаться, что-ли? Или, может, с Дипинсом, с Золо встреча? Но почему такой размякший, словно кости на пару, сидит сейчас и на стопроцентно дорогущие бутсы смотрит, впившись так, будто там можно найти ответ на все насущные вопросы? Что, скажите, клоун там увидел? Смерть своих врагов? Отражение самого себя? Ну что? Братишкин, кажется, шевелиться уже начал, когда дверь распахивается в очередной раз — да именно тогда, когда парень решил забить на Некоглая хуй и начать будить Вовку, не заботясь о чужом пьяном сне, да отправиться с ним восвояси — как вдруг заметил знакомых людей. Сильно знакомых. А вот это уже совсем в голове не укладывается. В середине стоит — вот пиздец — Рома Мокривский, и громко так с кем-то переговаривается, пытаясь всеми силами заглушить мягким, повышенным на тонах голосом. Что рядом со стримером за человек, Лёша не в курсе, но его это мало волнует. Больше всего ему хочется сейчас узнать, куда же Мокрица со своим дружком сядет, если место то свободное одно — и оно прямо-таки напротив Некоглая. Вот уж история… Настоящее шоу в реальной жизни! Ну? А Коля что — тоже Рому заметил? И как? Сбежит или начнёт доводить этими своими: «давай помиримся, давай стрим проведём, тикток снимем, ну пожалуйста, Ром»? Лебедев уже это делал, и ни раз. И ни два. И ни три. Ну, ну. Посмотрим, посмотрим. Синие глаза Алексея внимательно перекинулись на мрачный силуэт Коли. Оп. Акула заметила свою цель. Шоумен явно выглядел сейчас так, будто о чужом пребывании давно знал, и это точно подбивало на мысль, что и Лебедев то тут не случайно. Глаза какие-то расширенно-жадные, руки давно находятся в положении под ногами, а губы как-то странно этот клоун терзает, взгляда с силуэта из тёмной комнаты не отрывая. Но Мокривский пока его не замечает. А если заметит — уйдёт или останется? Забьёт на него хуй и будет просто сидеть здесь да спокойно вместе с другом выпивать? Ведь у них же конфликт, они ненавидят друг друга, на дух не переносят, но что самое главное — Мокривский Некоглая боится. Ведь кое-кто у нас грозился Ромку растоптать да в кашу развалить, и как теперь они напротив, здесь сидеть в этой пьяной обстановке вообще смогут? И почему же Коля на него так смотрит?.. Ну явно что-то нехорошее задумал — вот же блять. И что, Хесус так просто будет сидеть и это игнорировать? Хотя — Мокрица же гений. Ясно же, что сам выкрутится, да? И что тот вообще лезет? Не Лёшино это дело — как мантра на духу. Поэтому Губанов пока просто понаблюдает, слушая одновременно с этим милые причмокивания спящего на нём Вовы. Рома и его друг сели. Пока наши дорогие враги имели контакт только со стороны Лебедева, Мокрица же просто разговаривал на любые темы с сидящим рядом парнем, что Лёша понял по двигающимся в быстром такте губам и прямому взгляду, что гений направлял на своего собеседника. Кажется, этот парень даже не моргал. Холодный, твёрдый. Такого и пулей не прошибёшь. Как много сегодня людей свои личные, тяжёлые дела в этом разящем водярой клубе обсуждают — м-м, удивительно. А долго ли будет Мокривский таким, если у Коли уже глаза мутнеть начинают — а пальцы так часто-часто ко рту подносятся, дабы в нервном тике ногти зубами прогрызть, покусать, как несчастный ученик на ЕГЭ. Или как псих — в принципе, Некоглай и есть псих. И псих этот смотрит… — выжидает. И явно Мокривского хочет. И что же будет дальше? Что же будет делать? Друг Мокрицы, или же коллега по стримам — Хесус то откуда знает? — начинает уходить, но а Рома, почему-то, покидать клуб не собирался, утыкаясь в сотовый, чтобы кому-нибудь написать или же позвонить. Какой неверный шаг для Мокрицы, и какой огромный шанс для Лебедева Коли. Ай, яй, яй. Вот уж действительно: наперёд всё мразь просчитывает. Всё о всех знает. Хотя, в принципе, по великой логике Николая, — в чём Губанов уверен на 99 и 9, 10,– можно было этого самого чувака, что со стримером сидел, нанять, дабы кое-кого в тёмное местечко завести… И этот кто-то явно разоблачитель Рома Мокривский. Хитро. И вот уже Лебедев, словно по задумке кукольника, что с марионетками живыми пальцами на ниточках играет, ведя и на действия различные, прописные побуждает, вскакивает со своего места насиженного, что явно для Коли прогнивашая дешёвка — сидит здесь только разве что из-за Мокривского, видимо, и быстро, пока тот лица к нему своего не обернул и раньше времени не отшатнулся, тихо присаживается сбоку, ногу на ногу закидывая, удовлетворенно лыбясь и облизываясь. Хочет сука, хочет… И вот уже, казалось бы, что Лёше вмешаться во всю эту ебенень пора, но тот всё ещё продолжает на диване сидеть, поглаживая по плечами Братишкина и во все глаза на этих двоих пялится. Но да и что? Что, вам не интересно? Сначала Николай внимательно ждёт, когда же стример на него обернётся да увидит наконец, но затем и сам инициативу применяет, нетерпение этим самым проявляя, тыкает в мешковатую складку от тёмной накидки на плече пальцем, после чуть придвигается поближе. О, Коля, как же ты быстро получаешь своё. Мягкие, чужие пальцы по чужому уху проходятся, нагло и издевательски оттягивая кожу мочки, на что Мокрица уж точно реагирует, оборачиваясь резко и в Шоумена чуть ли не врезаясь. Хесус чужого лица не видит, но точно знает, что яркие голубые глаза гения сейчас ужасно сильно от страха расширяются, а рука со стаканом виски в руке с силой дрожит да дёргается, грозясь его плюс клоуна полностью массой алкогольной измарать, что, вообще-то, очень даже хорошая перспектива для того, чтобы от накрутчика двухцветного сбежать и скрыться куда-нибудь вглубь клуба. Да Рома по-любому то сбежать от мрази ненавистной из помещения этого душного хочет, только вот у самого Лебедева это, судя по всему, и не в планах вовсе, что тот сразу же демонстрирует, хватая своего оппонента за руку так резко, что тот сразу же на него падает. Два зайца одним выстрелом, да, Коля? У Хесуса не совсем получается разобраться в том, что же там у этих двоих происходит, но он точно и отчетливо видит, как длинные, девичьи пальчики тиктокера медленно и ласково-ласково проходят по белым, перекрашенным в неестественно красивый, завораживающий цвет, что Рома Мокривский периодически раз в два месяца на свою чёлку отрощенную наносит, дабы тем самым в образе быть, волосам. Затем чужая рука проскальзывает за горловину тёмной вещицы, слегка оттягивая, и проникает глубже, попеременно с этим продолжая механические движения по типу касаний да поглаживаний, нагло и властно прижимая чужое тело поближе. Мокривский сейчас явно зло, недовольно совсем этими противоправными от чужого лица действиями, кричит и вырваться пытается. А ещё Губанов видит, как тот начинает кулаками яростно бить Николая по плечам, этим самым с надеждой пробуя отбиться и сбежать, но — клоун крепко прижимает, всеми силами держа того подле себя и уже к побледневшему — а у кого такой реакции то не будет, если враг ваш вас лапает, да нежные, влюбленные слова в ухо говорит? — лицу свой нос длинный тянет, чёрными глазами пошло оглядывая отчаянную, вытянутую от шока физиономию бедного Ромы Мокривского, что сейчас уже кусаться начнёт, если Коленька его не отпустит. Но Коля отпускать не собирается, и даже больше вольностей проявляет, к уху чужому наклоняясь, горячим своим дыханием обжигая, с придыханием опаляет мягкую, тонкую кожу стримера, дыша, кажется, так громко и рвано, что у любого мурашки по коже пройдут. Некоглай его хочет, хочет, хочет… Хес видит, что у гения сил уже больше нет на то, чтобы хоть какое-то сопротивление оказать, и тот просто начинает за Лебедевым наблюдать, с опаской ожидая, что же тот примется делать. А делать собирается Шоумен много чего. И если бы Алексей сидел сейчас ближе к ним — то точно почувствовал бы это плывущее в воздухе будоражащее тело возбуждение, что окутывает тех двоих, совсем не заботящихся о том, где они в данную минуту находятся и что это, как бы, общественное место. Они просто сидят сейчас на этом маленьком диванчике да делают такое — смотреть стыдно. Вернее, делает то псих Коля Лебедев, а стример и гений Рома Мокривский просто на нём сейчас лежит, повинуясь жестокой воле и судьбе, что неожиданно сейчас настала. И настала то она как раз аккурат в лице юродивого аналога антагонистического Джокера по имени Николай, схватившего, будто суицидника на перилах поезда, Романа за дрожащую руку, что тот к этому самому спасительному поезду выставил и со спокойствием отрешённой судьбы держал впереди себя, уже полностью смирившись со своей нелёгкой судьбой, схватил в чистилища ада, чтобы потом переправить на лодке через реку к мосту судного дня, на коем уже давно готовятся гения прижать да судить, выставляя на показ все его грехи. Схватил, и сжал так цепко, будто бы боялся уронить. И все эти касания грязные, все эти возможно-невозможные вздохи и рыдания, что так удобно заглушаются громко-ревущей со всех концов музыкой, все эти, типа, прелюбовные поглаживания да взгляды, что бросал на Мокривского Некоглай, каждую секунду этого времени незаконно, неразрешимо прикосающийся медовыми, жадными поцелуями жестокого смертника, коим по сути своей и являлся этот придурошный Коля, что сейчас своего врага до консистенции эмоционально ненормальной потери головы с помощью рационального неокортекса до ручки чёртовой доводит так, что чувства до кончика термометра подпрыгивают, затормаживая тело, слова и действия, что тебе необходимы так сейчас, дабы хоть воздуха спёртого чуть-чуть всего глотнуть, не умерев раньше времени и на посмертный жезл не откинувшись — а эта перспектива, заметьте, довольно прискорбная и пренеприятная. Чужие эмоции через небольшое расстояние мурашками ощущаются так сильно, так ужасно доводимо, что у Хесуса зубы плотно сжатые в злобном крике и отчаянии убогом сводит, мешая нормально думать и тихо лепечущего словечки Семенюка слушать, постоянно прерываясь на то противоположное, кое впереди него находится. И эти влюблённые, шоколадно-сладкие до отключки действия сейчас так отвратительно совращают, что и ты сам выбраться оттуда не можешь. А хочется касаться, касаться кого-то и трогать, и целовать, но… — Ну ты проснёшься, нет? Но Вовик спит, комната становится по плотности воздуха ещё более тяжелее, а бедные веки с муторной, нестерпимо вломной тягой сами собой в невольной усталости слипаются, приказывая отсюда либо уйти, немедля, либо лечь и просто тупо, пьяно на диване спать, набухавшегося Братишкина положа рядом с самим собой, дабы вместе отрубиться. И когда Алексей Губанов выбирается из тусклого клубного помещения на двух трясущихся ногах, то более не знает, куда же ему идти и что же дальше здесь делать. В этом месте не место человеку, что кажется, случайно влюбился снова. И да, он не боится этого слова. Может, можно завтра помолиться будет на то, чтобы чужие эмоции и чувства, неизгладимо впившиеся в помутненный концентрацией холодно-жарких, ослепляющий представлений о чужом, недоступном теле, что под чужими руками противно-смешливого клоуна так податливо стонет и плавится, позволяя и одновременно этим от себя отстраняя примерно так, чтобы быть, вроде как, и управляющим, но и попеременно с этим поддающимся чужой власти человеком, что случайно попал в плен загребущих рук, давно его выжидаемых за уголом клуба чёрного, в дыме всего, его не захватили и внутрь себя не поглотили всей гаммой своей нежно-будоражуще охуенной, мешая той другой, такой милой влюблённости Хесуса в Вову, но пока… Лёша в этом не уверен. Ему лишь от самого себя противно за всё то, что он недавно так сильно прочувствовал, и незнамо что вообще напридумывал. Губанов крутанул ручку и холодная струя воды потянулась, прозрачной жидкостью заливаясь на подставленные чужие дорожащие руки, кои способны сейчас со всеми потрохами сдать того, если сюда кто-то в это ненужное время зайдёт. Как такое вообще произойти могло? Почему его это так возбудило? Почему захотелось самому потрогать Рому Мокривского? Господи, какой же это бред… Алексей прокрутил кран сильнее, позволяя жидкости ледяной окончательно заморозить его длинные пальцы и ладони, а затем вообще одежду тёмную залить запачкать, поднёс смоченные, окостеневшие руки к красному лицу, да с силой его потёр, пытаясь этот возбуждающий позор на лице своём поскорее свести. Но разве не бесполезно это было? Разве не вспоминались ему бесконечно много белые, длинные волосы и заглушающий стук сердца голос, что каждое видео тело твоё пробивал да органы внутренние прощупывал, всё вертя и круша на месте — снаружи и внутри, скользя, разливаясь плюс скребя всего тебя так глубоко, что голова болью безумной болеть начинала. И нормально, хорошо ли всё это? С чего слова о том, что он влюбился? В кого он влюбился? Почему? Когда?! Не было такого! Так почему же Лёша сейчас замирает так остекленело пред висящим на стене, выше крана, зеркалом, когда видит в нём холодное отражение склонённого к полу лица Ромы Мокривского? Что же, мать его революционерка, происходит то? Смерть пришла или же жизнь новая налегла? И всё лицо бледнее и бледнее, а сам он совсем уже слетел с катушек, раз глаза синие за краешек, за радужу чёрными зрачками заходят, бегая попеременно по лицу смущённому чужому, что совсем и недавно так трогали и целовали сладко, каждый миллиметр обходя и покусывая, что не смутится невозможно было. О, чего Коля не сделал ещё с ним только из-за того, что люди рядом были! Губанов просто не сомневался насчёт этих безграничных планов, о коих Лебедев сейчас так сильно грезит. Ублюдок чёртов, что же ты за мразь? А Рома тоже лицо холодной водой умывает, а затем отдаляется от зеркала и, кажется, засосы на шее ищет. Лёша много замечает — достаточно для того, чтобы с девушкой расстаться. Стример не сразу стоящего рядом и странно косившегося на него Хесуса замечает, а когда замечает — отшатывается так далеко, что самому жутко становится. Мокривский рвано, хрипло в подставленную ладонь кашляет, бегло бегая голубыми глазами по лицу Губанова, а затем, уже повернувшись всем корпусом тела, готовится было бежать, но тот его резко, с силой останавливает, цепко держа за дрожащее плечо. О чем эти враги говорили? Что Коля ему сделал? Отчего дрожит, трясётся так? Стоит ли Лёше Губанову лезть? — Эй, парень? Рома? Ты нормально, нет? Что с тобой этот клоун сделал? Ожидает слёзы, боль в чужом лице увидеть, но мимика Мокрицы ни капли что-то даже не меняется, парень лишь на рукомойник ладонями снова опирается и пялится в кран так, будто важные ответы на все вопросы насущные пытается там увидеть. Какие эмоции стример внутри себя, мать его, сейчас испытывает, проведя в странной неприятной компании Некоглая столько жаркого времени, что крыша может поехать, как ощущает себя сейчас — хорошо или же плохо? Гадко или приятно ему от тех поцелуев было? Как он, как? Как же приятно его сейчас за плечо сжимать… — Он… Знаешь, я не думаю, что говорить это тебе, Хесус, стоит вообще, ты ведь никто мне, но я скажу. — голос блеклый, надрывный. Такой, будто смерть скоро за ним придёт, будто та письмо до этого похоронное прислала, да прямо в руки, чтобы тот ждал и маялся от страха превеликого, страшного. — Я брошу Дашу и уйду к нему. Думаешь, это правильно будет? — Знаешь, прежде чем вернуться в свою реальную жизнь и начать встречаться с Братишкиным, мне хочется немного прогуляться. Не составишь мне компанию? Лёша не собирался игнорировать, любить или помогать. Он хочет просто побыть немного с другим человеком. С тем, чьи эмоции всей эмпатией, почему-то, ощущает. Хочет, чтобы этот мир замер. Просто отвлечься. Хочется устроить немного ажиотажа. — Слушай, а давай. Знаешь, похуй на всё — хочу мороженого и на крыше автобуса прокатиться. Скоро они вернутся к тем, кого любят и кто их любит. Но сейчас оба просто хотят это странное, несовместимое друг с другом общее время потратить на, чтобы побыть двумя долбоебами. Чуть влюбленными с первого взгляда подростками, кои завтра уже будут абсолютно чужими людьми. Чуть щуря глаза от холодного, ледяного ветра, Лёша и Рома до слёз сейчас смеялись над тем, что у обоих лицо измаралось от белого, ванильного мороженого. Как круто было здесь, на крыше красного автобуса, на который можно любым желающим сесть. И да — они одни такие долбоебы, что в декабре решили полизать холодненького, и просто буквально сели под ужасные порывы морозного ветра. Но им плевать, пока оба так тепло согревают друг друга через контакт плечами, да сидят и над глупыми, странными шутками смеются, которые на ходу придумывали. Алексей вытягивает руку, понарошку будто касаясь проезжающих мимо машин и ярких жёлтых фонарей, горящих со всей силой ярким, прекрасно ослепительным светом, бьющим в глаза плотными прямыми лучами, будто они куча маленьких солнц, что рисуют в детском садике дети, даря те потом своим мамам и папам, сёстрам да братья, весело затем улыбаясь после родных и приятных слов благодарностей. — Рома Мокривский — гений! — складывая руки рупором, в тишину ночи кричит Губанов смотря при этом на смущённого от таких неожиданных слов Рому, и улыбается так по-доброму лучезарно, что на душе легче становится. — Хесус тоже. — орёт в отместку Мокривский, после чего они оба уже смеются, чуть подрагивая от очень уж ощутимого мороза в расшатанных лёгких. И так уходить отсюда не хочется, теряться не хочется. Снег закончится скоро, они тоже. Скоро назад возвращаться придётся. К тем, кто их любит. К тем, кто ждёт. Это ведь вообще странная штука — улыбаться тому, кто никто тебе. Лёша мягко берёт за руку того человека, которого должен забыть завтра. Уехать от него на столько километров, что и пересечься нельзя невозможно будет. Может, это и к лучшему? — Забудь меня. Люди иногда ведь друг друга забывают.

Но ведь люди не забывают.