Ликорисы.

Нервно, тихо, но в тоже время спокойно, непонятно по какой причине распарыватель для ткани делал в руке парня, который вообще никак не умел шить. Вопрос даже не в том, умел ли он шить или он что-то пытался отчаянно штопать, что у него никак не получалось сделать это аккуратно, и все нитки пришлось распарывать этим прибором, а вопрос был совсем другим: почему он пытался проткнуть свою худую, длинную, бледную шею, которая и так выделялась с всего внешнего вида парня. Не понимая, зачем он это делал, по шее начала спускаться тонкая струя капиллярной крови, подчеркивая за собой все выпуклости кожи, сосудов, местами костей, которые были такого же цвета, как и его кожа. Тонкими, хрупкими. Кожа была такой же, в один-один, как кости. Постепенно, в полной ночной тишине комнаты, в которую попадал еле заметный свет фонарей, жужжали сверчки, окно было приоткрыто. Парень долго смотрел в зеркало, наблюдая за этим действием его хрустально-чистой крови. Свет фонарей попадал прямо на шею парня, а из тени этого света сияло два рубиново-красных глаза. Рубиновый отблеск с мелкой ухмылкой смотрели в отражение себя. Кончики белых, чуть ли не седых волос аккуратно легли на плечи, некоторые касались крови, что окрашивало их и слепляло между собой. Кровь всё стекала с той раны на шее, а он всё смотрел на неё и смотрел. Его не волновало, что он мог задеть сонную артерию. Его не волновало то, что он может, хоть и медленно, но потерять достаточно много крови, после которого начнётся головокружение. Нет. Его волновало, как к этому отнесётся его друг, который всё готов отдать, чтобы тот не уходил. Но почему его друг так сильно хочет сохранить их дружбу, паренёк не знал. Худощавые руки, с длинными, изящными пальцами, прикоснулись шеи. Этими пальцами он провёл по тому месту, где текла кровь, ровно по тому течению, откуда она вытекала. Аккуратная речка красной, на вкус, металлической жидкости расползлась в большую, кривую полосу. Один из этих пальцев, которым он провел по крови, поднёс ко рту, обнюхивая и приугадывая вкус собственной крови. Неперестанно смотря в зеркало, которое запечатляло всю эту картину, чёлка на бок закрыла его глаза, дабы скрыться от стыда и горя. Время подходило к утру. Насекомые, которые неприятно махали крыльями, наконец-то затихли, давая тишине пройти в свои покои. Лучи утреннего восточного солнца светили на эту ужасную полосу крови. Хотя ночью, она была красивой. Паренёк не заметил, как наступило ранее утро. На часах было четыре часа утра. Он тихо, встал со стула, положив распарыватель на тумбочку возле кровати и пошёл в огромный холл, где по середине, в мраморной комнате стоял красивый, чёрный рояль, который дополнял некую пустоту комнаты, делая её тяжёлой, но светлой. Она казалась ещё ярче от солнечных утренних лучей, которые проходили сквозь огромные стёкла окна. Вокруг парня царила тишина с пустотой и прозрачностью, которая сопровожадлась тяжёлым воздухом в лёгких. То ли из-за проделанного с шеей, он не мог дышать, то ли его мучала совесть за это. Осадок был неприятным, но в тоже время хотелось раствориться под лучами солнечных дней в этой комнате, которая всё смахивала на пространство в атмосфере, даже, на рай, скорее всего. Тихо, проведя подушечками пальцев о крышку рояля, тихо вздрагивая и отдёргивая её от него из-за резкого холода. Его давно не трогали. Вот он весь холодный, одинокий. Вот почему в этой комнате так тяжело. Своими вытянутыми ногами, чуть ли не на цыпочках, чтобы не нарушать лёгкую тишину всей парящей комнаты, он подходит к сиденью рояля, и аккуратно садится. Клавиши инструмента были покрыты тонким слоем пыли, которая поднимаясь вверх, щекотила нос парню. Пытаясь не зачихнуть, он провел двумя кровавыми пальцами по клавиатуре клавиш. Так он вытер пыль с нескольких гамм и нажал на одну ноту. Это была фа. Она была одной из его любимых нот. Неодинарная. На неё никак голосом сразу не попадёшь. Парень любил всё неодинарное. Это его всегда привлекало: неодинарные вещи, предметы, люди. Это он всегда ценил и готов был отдать многое, чтобы он это увидел глазами, смог прикоснуться, почувствовать то, что чувствует человек или предмет. Как он живёт с этой неодинарностью. Его, может, это и привлекало, но в тоже время и отталкивала, чтобы не раскрывать всех карт. «То, что так желанно, не всегда доступно, от этого люди и рвут всё на куски, чтобы добиться ценного» Ранние цикады начали тихо, но гармонично шуметь, придавая этой летней атмосфере ещё большего уюта. Воздух дул в белоснежную макушку легко, свободно, что те медленно колыхались под давлением тёплого ветра. Белые, как мрамор руки потянулись за инструмент, нажимая на разные клавиши, создавая трезвучия и аккорды. Минорные, мажорные, переходя в итоге тонику. В тишине, в тяжести груди, они отдавались эхом. Вакуум был настолько полон тёплым воздухом, что форточка аккуратно, но с чётким звуком захлопнулась. В комнате царила тихая, грустная, свободная гармония. Солнце вышло. Наступило утро. Мальчуган играл Бетховена на рояле, проникаясь всем подряд, что присутствовало в этом мраморном пространстве. Только чёрный рояль и полоса не до конца засохшей крови отличались цветом. Бетховен шёл то с начала, то с конца, то другие его произведения, начиная играть Баха и переходя на Дебюсси. Посторонних звуков больше не наблюдалось. Быстрые шаги, как будто кто-то бежал разносились с коридора. Чем громче был звук, тем быстрее начинала выглядывать тень человека, не особо высокого роста, но и не низкого. Вскоре, они и вовсе прекратились. Музыка разносилась с такой нежностью и желанием играть, что не обращая внимания на посторонние звуки, парень продолжал играть Лунную Сонату. Вдруг, музыкант открыл глаза и увидел мальчишку, с голубыми как летнее небо глазами, с еле заметными веснушками и загорелой кожей. Рубашка была растёгнута в районе шеи. Воротник, как и вся рубашка, был мятый. Как будто в ней где-то копались в кустах. Волосы, обгоревшие на Солнце, торчали в разные стороны. И только тёплая улыбка придавала в этот неряшливый вид немного летней теплоты и свободы. Отдыхая после интенсивного бега сюда, облокотившись боком о белую стену, нервно держа что-то в руках. —Нагиса…ты здесь – еле как произнёс тот загорелый, потрёпанный паренёк, тихо подходя к инструменту и своему собеседнику. —Здравствуй, Синдзи.–ответил тот, останавливая свою игру окончательно. —Ты всё ещё в пижаме? Опять бессонница? –спросил с каплей безразличия Синдзи, вытер пот с лба —Я тебе говорил, я не страдаю бессоницей. Мне много для сна и не надо.–сказал Каору, потянув свою руку к шеи, где была улика одного из его преступлений. —Извини..я забыл… И давно ты тут? – тихо сказал Синдзи посмотрев на худые руки Каору, которые лежали на клавиатуре. —Я не знаю, Синдзи. Ветер сам же открыл форточку, которая закрывала Каору от всех посторонних звуков, чтобы тот насладился своей игрой. Нагиса взглянул на своего собеседника, присматриваясь к худому телу, румяным от жары щекам, прилипшим ко лбу волосинкам маленькой косой чёлки, пыхтевшим губам. Присмотревшись к его вытянутым ногам, которые были в садинах и царапинах, скрывавшие то, что Каору быстро заметил. А заметил он маленький букет красных цветов. Синдзи, увидав взгляд своего товарища, который с интересом разглядывал то алую находку, то человека, который её и нашёл, краснея подошёл ближе к другу. —Что это, Икари-кун? –с восхищением и интересом спросил Нагиса, пытаясь дотянуться до неопознаных цветов, но Синдзи, резко повернул руки с букетом за свою спину, дрожа то ли от перегрева, то ли ему было правда холодно. —Это ликорисы. Правда красивые? –протягивая букет другу, Синдзи долго смотрел в заинтересованные глаза друга. —Ликорисы..хм.... А когда ты успел их собрать? –спросил Каору, дотрагиваясь до них своей тонкой рукой. —Кадзи-сан попросил помочь ему на грядках с арбузами, –точно ответил Синдзи – а за забором были тёмные кусты. Кадзи-сан сказал, что там растут ликорисы. Он мне такое рассказааал! –увлечённо и с неким удивлением начал пересказывать своё «маленькое путешествие» по кустам за цветами. — Он рассказал, что у ликорисов есть другое название, японское — хиганбана. А это на нашем как «цветы смерти». А ещё он сказал, что у них много разных былин и древних историй, связанных с этими цветами. Но он был занят, и ответил, что расскажет мне их вечером, если я этого захочу. – остановился Синдзи, чтобы ухватить губами тёплый воздух. –Пойдём вместе.? Каору посмотрел на него. Его печальные, голубые глаза настолько прожигали душу Каору, что вся тяжесть в лёгких прошла, но появилась жгучесть. Он не чувствовал этого никогда. Может, потому что он не человек? Кто знает. —Давай. Сходим вместе к Кадзи-сану. – с нежной улыбкой ответил Каору, смотря в хрустальные глаза Синдзи. Тот, от зрительного контакта покраснел до кончиков ушей, наклонив голову на пол, рассматривая и крутя букет тех самых тонких ликорисов. —А ты…что ты будешь сегодня делать? –неуклюже и нелепо спросил Икари-кун, чтобы хоть как-то разбавить тишину. —Хах. Не знаю, Синдзи, наверное, много чего. –опять с тёплой улыбкой произнёс Нагиса, откинувшись корпусом назад. —Нагиса… Что это на шее у тебя.? Каору совсем забыл про ночную опрочность, теперь, не зная, как скрыть это от своего друга. Колеблется внутри себя, оставляя спокойствие снаружи. —Так, всё в порядке. —Я не думаю, что это в порядке – не стерпев, Синдзи закатал часть волос Каору за его ухо, которая прятала его огромную царапину. Вся кровь давно засохла, оставаясь меткой на шее Каору. Синдзи аккуратно, проводит тёплой, дрожащей рукой по его шее, делая очертания большим пальцем на тех местах, где текла кровь. Тот, не сопротивляясь, откинул шею в другую сторону, давая своему другу много возможностей. Синдзи, создав опору коленной чашечкой об сидение, где сидел Каору, облокотился и стал выше Нагисы. —Зачем ты это сделал, Каору? –сказав Синдзи прямо ему в глаза, заглядывая в рубиновые камни, которые смотрели на него с каким-то недопониманием. —Мне не больно. Правда.–ответил с неприязностью Каору, смотря в ключицу парня. —Мне больно, понимаешь.? –отвечает Синдзи дрожащим голосом –Мне больно...мне.. Слёзы покапали из его глаз на то самое место, где ночью текла эта кровь. Они начали отмывать кровь вниз по течению. Синдзи оставил Каору, и уселся рядом с ним на сидении. —Ты знал что ты эгоист? —Вполне возможно, Синдзи. Синдзи начал плакать в надрыв, не замечая никого. Как будто он один, у себя. Где нет ни отца, ни Аски, ни Мисато, ни Рей. Его никто не назовёт плаксой, слабым. Просто ревел. Рука Каору притянула Синдзи к себе, похлопывая по предплечью ритмом какой-то музыки. —Извини меня, я не хотел, чтобы ты плакал. –с раскаянием произнёс Каору, поглаживая его. Со временем, всхлипы прекратились, и только форточка то в одну, то в другую сторону шаталась, разнося тёплый томный воздух ветра по всему холлу. —А они мне, тебя напомнили. –сказал Синдзи Каору, который смотрел на этот букет цветов. —Меня? И что ты такого в них увидел. –с удивлением спросил Каору, рассматривая и задумываясь насчёт этого. —Название страшное — цветок смерти. Тебя тоже все за смерть считают, боятся. А ты такой неподпустимый, как те цветы в кустах. Не каждый в силе к тебе подойти, дойти до твоих понятий и ценностей. Когда я их нашёл в тех колючих кустах, я понял. Что ты такой же. Хоть название и страшное, но они красивые до самой смерти. И я понял, — сделав паузу, он добавил — самое необъятное и страшное – всегда самое привлекательное и красивое. —Верно. Вот по этому я тебя к себе и подпустил. Ветер всё дул и дул. Рояль давно стоит, набирается другой слой пыли, а букет ликорисов весь скомкан смертельно-холодными и живуче-тёплыми руками.