Спокойного сна

      Висящие над головой часы, ритмично щёлкающие каждую секунду, ужасно раздражали Куромаку. В обычное, дневное время, их тики были не слышны, будто мозг блокировал шум от них, а иногда, всё же заметив, принимал за что-то мелодичное.       И только сейчас, глубоким вечером, когда Куромаку нависал над ноутбуком и кипой бумаг, пересчитывая все шестизначные номера и проценты на ряду с калькулятором, это мерзкое тиканье только раздражало. Сосредоточиться было просто невозможно — после тяжёлого на работе дня, где ему вынесли мозг абсолютно все, от спешащего незнакомца, что в бегах пролил ему на рубашку кофе, до придирчивого директора, он будто на подсознательном уровне реагировал на каждый звук стрелок.       Куромаку откладывает бедную ручку, которую беспрерывно крутил в руках на протяжении минуты, и устремляет взгляд вверх, на сами часы.       Тик. Тик. Тик. И так каждую секунду, шестьдесят в минуту, шестьсот в десять.       Парень хватается руками за стол и резко встаёт с кресла — оно укатывается назад, издав характерный, неожиданно громкий звук, когда проезжает скрипучими колёсами чуть дальше. Куромаку медлит, самому испугавшись этого стука, а после уходит из комнаты, аккуратно закрывая дверь, чтобы снова не зашуметь. Обычные часы, самые стандартные из всех только возможных, ближе к ночи стали невообразимо раздражающими и громкими, терпеть этот звук уже не было ни сил, ни нервов. Как вообще тиканье смогло так вывести Куромаку из себя?       Из крана хлещет ледяная вода, парень полоскает ею горло, омывает всё лицо, сложив очки на край раковины, и мокрые руки приглаживают волосы, а после проходятся по шее. Холод будоражит тело, но не дух, и Куромаку всё так же клонит в сон.       Отражение на зеркале слегка размыто, и Куромаку налегает вперёд, разглядывая своё лицо. Под нижними веками виднеется синева, напоминающая о недосыпе, впрочем, чем дольше он вглядывался, тем больше усталость сходила на второй план. От бесконечных расчётов и мониторинга взгляд уже замылился, поэтому сейчас было особенно приятно снять очки и посмотреть на что-то в полностью освещённой комнате без единого шума от процессоров или часов, сменив объект внимания и атмосферу вокруг. — Выглядишь не очень, — Начинает Пик, заходя на порог ванной. Он только заглядывает внутрь, склоняясь к плечу Куромаку, и мельком осматривает своё отражение. — Заварить кофе?       Парень щурится, потирает переносицу, задерживая свой ответ, а после расправляет дужки и поворачивается к рядом стоящему уже с надетыми очками. — Да, пожалуйста, — Куромаку глядит прямо в глаза, но так устало и измождённо, что, казалось, ему уже ничего не поможет. — Не жди меня, а иди спать, я там надолго застрял. — Посиди хотя бы пару минут на кухне, отвлекись. Никуда твои финансовые таблицы не убегут.       Пик отходит назад, больше не сказав ни слова, и заворачивает в коридор; оставшийся в ванной Куромаку последний раз оглядывает своё отражение и молча направляется вслед за ним.       На кухне щёлкает переключатель, дно загорается ярким синим цветом и чайник начинает бурлить, шумя на всю комнату. С верхней полки, стуча своими керамическими стенками о блюдца и тарелки, вытаскивается прозрачная кружка, принадлежащая Куромаку — сам он обессиленно развалился на мягком диване у стола, что заменял неудобные табуретки, — и туда сыпется две столовые ложки растворимого кофе.       Поправляя подушку за спиной, парень наблюдает за Пиком: он копошился у гарнитура, подготавливаясь к заварке, всю использованную утварь тут же мыл и убирал на своё место, открыл окно, стянув вниз москитную сетку, чтобы впустить в квартиру свежий ночной воздух без надоедливых комаров, и поправлял всё некрасиво лежащее в ближайших метрах. Хозяйничал, словом.       Обычно таким занимался Куромаку, но сейчас ему хотелось этого в последнюю очередь, а потому он был особо благодарен за то, что Пик, будто читая его мысли, делал всё за него. От шума спящего города, когда были слышны только трескающиеся от ветра деревья и одинокие машины, на скорости проезжающие по трассе, становилось спокойней. Он закрывает глаза, прислушиваясь к каждому звуку.       Казалось, что только сейчас у него выдалась свободная минута, чтобы расслабиться, а не бегать сломя голову или корячиться над ноутбуком. Боль в коленях это не снимало, да и усталость в таком состоянии брала верх, с ещё большей силой налегая желанием поспать от соприкосновения с мягкой поверхностью дивана, впрочем, сейчас легче становилось от любой мелочи, не связанной и не напоминающей о работе.       На столешницу ставится горячая кружка с кофе. — Готово, — Пик садится на диван с другой стороны, подползая поближе, холодный энергетик шипит в его руках уже открытым. — Тебе подлить? — Не стоит. — Куромаку вяло отмахивается, берётся за ручку у чашки, но не отпивает; сейчас от напитка можно разве что обжечься. — Думаю, скоро уже закончу. До часу ночи точно уйду в кровать. Пусть и недолго, всё же, поспать мне стоит…       Он склоняется к столу, вглядываясь в пенную поверхность кофе. Сбоку чувствуется неотрывный взгляд Пика, уже хлестающего энергетик. — Я тоже где-то до ночи посижу, но так, не по работе. Говори, если что-то понадобится. Не дует? — Нет, всё в порядке.       Парень замолкает, щурится, иногда прилегая пальцами к запотевшей от кипятка кружке, и устало вздыхает в безмолвном ожидании, пока этот кофе хоть чуть чуть остынет. — Честно, вообще не знаю, когда закончу. За сегодня так вымотался, что совсем потерял хватку. Утром мог без калькулятора вычесть любые проценты, а сейчас перечитываю каждую цифру по нескольку раз, чтобы не оплошать. Посчитал четыреста двадцать за четыре тысячи двести, боже… — Куромаку откидывает спину назад, сгибает левую ногу и поднимает её на диван, обнимая обеими руками. — Отоспишься на выходных и вся твоя хватка вернётся как миленькая. Сам же знаешь, что это от твоих вечно перегруженных сред. — Они у меня какие-то проклятые, честно. Но что мне с этим сделать? Перестать ходить на работу? В кои-то веки послать директора куда подальше, чтобы он послал туда меня следующим же утром? — Ругается Куромаку, хмурясь и раскидывая освободившуюся от хватки руку, только подчёркивая свою злость.       Пик выслушивает его намного спокойней. — Ты устал. — Он склоняет голову, открыто расположившись на диване. — Даже гнев тебе с трудом даётся. Побереги силы, Куро. Он наклоняется вперёд, прямо к парню, и мимолётно целует в щёку: тот сразу замолкает, только утвердительно кивнув, соглашаясь с ним. Берётся за кружку с кофе.       Когда время ушло за час ночи, Куромаку уже был в постели, как и обещал. Он ворочался, поджимал в гордом одиночестве одеяло, стараясь сильно не шуметь, ведь знал, что за пару стенок от этой комнаты Пик уже давным давно вырубился и видел десятый сон: всё-таки надолго его, пусть и с энергетиком, не хватило.       Взбитая подушка до сих пор казалась слишком тёплой, неудобной, сколько бы раз парень не отрывался от полудрёма и взбивал её вновь, переворачивая на другую сторону. Он копошится на кровати, подбирая наилучшую позу, и через полминуты всё равно меняет положение, катится на другой бок, утягивая за собой тяжёлое одеяло.       Может, так действовал бурлящий в крови кофеин, что не давал Куромаку заснуть, в то же время нисколько не сбавлял сонливость, а может, это всё раздражающее тиканье часов, что начало трепать Куромаку нервы с самого прихода домой? Думать уже не хотелось — единственное, что он знал, так это то, что в ближайший час он будет мучаться на кровати в тщетных попытках заснуть, если ничего не предпримет.       Кофеин так просто не вывести, зато часы можно в любой момент снять со стены, вытащить батарейки или без лишних хлопот запихнуть в место потемнее и подальше. Куромаку поднимает туловище, склоняясь над своими коленями, одеяло спадает с плеч на покрывало, и он устремляет взгляд на часы. И вправду, что его останавливает?       Шатаясь спросонья, он опирается руками о стол, а после аккуратно залезает на офисное кресло, чтобы не упасть. Оно скрипит под весом Куромаку, но на его благо не выскальзывает, и парень без проблем снимает надоевшие часы, что продолжали тикать даже у него в руках. Он крепко берётся одной ладонью за выпирающие полки в столе, другой сжимает часы, спускается с кресла, громко раскачивая его, и всё же, на пол он ступает целым.       Куромаку переворачивает часы, неаккуратно цепляет ногтями прозрачную крышку в попытке открыть, резко выдёргивает батарейки: те шумно, тяжело падают на столешницу, покрытую бумагами, выкатываются и оседают у основания ноутбука. Часы замолкают, прекращая идти.

Наконец! Сплошная тишина!

      Куромаку стоит так несколько секунд, не двигаясь, наслаждаясь безмолвием, старается даже не дышать, чтобы лишний раз не тревожить уши. Казалось, будто весь мир в один момент стих, и парень, прекрасно зная, что это не так и его эмоции слишком преувеличены, всё же был несказанно этому рад. — Чего шумишь? — Вяло произносит Пик, пришедший на звук и уже стоявший в комнате. Куромаку, чуть встрепенувшись, откладывает часы на столешницу — тот подкрался так незаметно, что в кромешной темноте застал его врасплох. — Часы снял. Мешали. Прости, если разбудил. — Ничего такого.       Он проходит вглубь комнаты, протирая глаз, оказывается у стола. Глядит сначала на застывшие во времени часы, а потом, поднимая недоумённый взгляд, на Куромаку. — Я из-за них заснуть не мог, — Начал оправдываться парень. — Меня сегодня всё раздражает, так что если бы я провёл хоть ещё одну минуту с этим тиканьем, то точно бы сошёл с ума. — Оно и видно… Пик тянет руки вперёд, берёт Куромаку за плечи и прижимает к себе, а тот быстро поддаётся, обнимает его за спину и утыкается носом в шею, тяжело выдыхая. — Ты весь день на нервах. И заснуть от того не можешь? — Сегодня я имею полное право позлиться. Каждая мелочь выводит меня из себя, расслабиться не могу даже в кровати. Куромаку обнимает некрепко, так вяло, что Пику приходится удерживать его в своих руках, забрав инициативу, и всё же он старается прильнуть плотнее. — От этого только хуже. Думал, раз за день так вымотался, физически и эмоционально, то засну быстро, отосплюсь… — Он воротит щекой, пытаясь устроиться на надплечье поудобнее. — Но видно не сегодня. И не в одних часах дело. Кофе, может, перебрал.       Пик молчит.       Он незаинтересованно оглядывает комнату, когда глаза привыкают к темноте, и погружается в раздумья, даже не замечая, как начинает успокаивающе водить ладонью на чужих лопатках.       А Куромаку в его руках совсем расплывается: хорошо устроившись, его глаза закрываются, остаётся только навалиться вперёд и тихо засопеть, но даже сейчас, полностью размякнув и успокоившись, ему не удаётся вздремнуть. — Помнишь, я вывозил тебя в загород на прошлом месяце? В ответ только приглушённое, утвердительное мычание, выданное в ткань домашней футболки. — Тебе тоже тогда не спалось. Так, может, я сейчас тебя свожу? Помогло ведь. Куромаку, ворочаясь, поднимает голову, отстраняясь от Пика — впрочем, всё ещё не отпуская его из рук, — и хмурится, пытаясь осмыслить его слова. — Не поздно ли? — Если всё так плохо, как ты описываешь, то уж лучше ты проведёшь лишний час со мной, на свежем воздухе, и развеешься, чем будешь то же время без дела скучать в попытках заснуть.       Куромаку сонливо прищуривается, но после, подумав всего-то пару секунд, на лице невольно расползается ехидная улыбка, вырывается тихий смешок, который он не смог сдержать. — Это… свидание? Парень отворачивает голову в сторону, отводя взгляд, краем глаза видя, как Пик так же начинает улыбаться. — Удачное время ты выбрал, ничего не сказать. — В таких реалиях я бы не назвал это свиданием, но даже если так… Ты поедешь?       Куромаку выскальзывает из его хватки, и сам он уводит руки по плечам Пика, после отпрянув совсем, отходит на пару мелких шагов назад. Своим молчанием он заставляет того на секунду засомневаться в своём предложении, но вновь прозвучавший тёплый смешок сметает всю неуверенность. — Я слишком голодный, чтобы отказаться.       Мчась по ночной трассе, выводящей их за город, они направлялись к круглосуточной забегаловке у заправки.       Конечно, ехали они не только для того, чтобы по быстрому заполнить желудки — всё же вдали от городского шума, особенно ночью, когда уснув, затихает дневная жизнь, им было комфортнее всего. И если Пику просто нравилось проводить время наедине с собой, вырываясь из самого глубокого дна надоевшей ежедневной рутины, то на Куромаку нахождение в отдалённых тихих местах имело скорее расслабляющий, медитативный эффект.       Обоим было приятно забыться, отдохнуть в укромном месте, вдали от людей и города, особенно так, только вдвоём. И пусть Куромаку из-за строгого графика было трудно вытащить хоть куда-то, даже в кафе, не то что куда подальше, Пик в охапку со своим байком всегда старался найти нужный момент, всё же ему самому это нередко помогало.       И сейчас, крепко прижимаясь к спине Пика, сидел рядом Куромаку: всё ещё заспанный, но гораздо более расслабленный, уже размякший. Он дышал ровно, спокойно, не смотря на громкий рёв двигателя в байке у него под ухом, смотрел на мелькающие ряды деревьев, простирающиеся вглубь леса в сотни метров, на проезжающие мимо машины с сияющими фарами. Хотелось посмотреть наверх, на звёзды, что здесь были видны намного лучше, но каждый раз он чувствовал, как терял равновесие, а потому быстро опускал голову и обнимал покрепче.       Пока небо ещё чистое, стоило бы остановиться, полюбоваться звёздами, может, похвастаться своими знаниями в астрономии, которую приходилось изучать несколько лет назад — когда ещё найдётся подобный шанс? Байк снижает свою скорость, заворачивая на стоянку, и Куромаку следует за Пиком в знакомую закусочную, совсем позабыв об этом желании.       Продавец в ночную смену точно такой же усталый, но с ещё не заспанным чувством юмора; он сразу узнаёт в поздних посетителях тех, кто приходил в прошлом месяце. На этот раз язвить и подшучивать не станет, всё-таки, сейчас они выглядели куда менее романтично, чем тогда, а потому он натягивает перчатки и спешно принимается за работу, только получив заказ.       Выбор пришёлся на сладкую выпечку, и уже через пару минут обжаренная слойка с яблоком оказалась в руках покупателей вместе с горячим зелёным чаем — на эту ночь от кофе Куромаку пришлось отказаться, как и Пику от своего излюбленного энергетика.       Куромаку выходит из здания первым, даже не доходя до мотоцикла разворачивает упаковку, тут же попробовав выпечку; он молчит, не издавая ни звука, но по расплывшейся на лице улыбке Пик сразу понимает — понравилось. Сам он сказал, что не голоден, а потому слойку для себя не купил, взяв только стакан чая для впереди идущего, освобождая вторую руку, тоже для него. Но на случай, если живот заурчит, всегда есть возможность незаметно откусить от слойки Куромаку. — В прошлый раз ты сказал, что потом попробуешь вишню. Перехотелось? — Начинает Пик. — Соскучился по вкусу. Да и… Забыл уже. Куромаку берётся рукой за руль байка, запрокидывает правую ногу на другую сторону, отворачиваясь от света закусочной, и Пик обходит свой мотоцикл, чтобы сесть рядом. Он больше ничего не говорит, замолчав, а парень на переднем сидении склоняется к нему, положив голову на плечо и ненароком касаясь чужих пальцев.       Пик сжимает ладонь Куромаку в своей, и он, совсем расслабившись, закрывает глаза. Казалось, что он вырубится прямо сейчас, заснёт у того на плече, от усталости расплывётся, растает на этом байке, и холодный ветер пригладит его к сидению, но нужно было держать сознание до приезда домой.       А Пик молчит, опустив голову к его виску, стараясь прижать поближе, и мягко водит большим пальцем по запястью. Он слышит, как тихо сопит Куромаку у него под ухом, как холодна его макушка, вся растрёпанная от ветра, а сам Куро чувствует, что вздымается грудь рядом сидящего от равномерного, но тяжёлого дыхания, и от того щека неприятно скользит по ткани косухи. И пусть его глаза закрыты, вместе с тем точно, слишком явно ощущается расслабленный взгляд, направленный на него. — Не ешь всухомятку. Парень поднимает стакан, слегка тормошит Куромаку, и тот вяло отстраняется, перенимая горячий чай себе. Тёплые бумажные стенки греют руку, он открывает клапан и чуть запрокидывает голову, отпивает.       Пока тот абсолютно безоружен, Пик спешно, буквально за пару секунд, сдёргивает с себя косуху, накидывает её на чужие плечи; а Куро горбится, боясь, что с такого положения она сползёт на асфальт. Допивая чай, он начинает сдержанно посмеиваться, оставляя слойку на бёдрах и одной рукой надевая куртку по нормальному. Правит косуху — та ему не слишком велика, и всё же в плечах были ощутимые складки.       Куромаку, смущённо улыбаясь, переводит взгляд на Пика: все его шрамы, что были оставлены от плеча до кончиков пальцев, теперь представлены на всеобщее обозрение, пусть из публики у него был только сам Куромаку и проезжающие на огромной скорости автомобили, а оставшиеся порезы скрывались за коротким рукавом футболки с байкерскими перчатками. Его очки с толстой оправой он задрал наверх, и несколько фиолетовых прядей, задев её, тоже поднялись; шрам на носу уже не скрыть, и всё же сейчас Пик смотрел только на него.       Так непринуждённо, что опущены хмурые брови, на щеках отчего-то был виден румянец. Так расслабленно. Так влюблённо.       Куромаку прерывисто вздыхает, чувствуя, как у него самого загораются уши, но не скромничает; тут же слышится ехидный смешок, когда он запрокидывает руки на Пика, одной наклоняя его к себе, а другой свободно растягиваясь, держа горячий стакан за спиной. Тот машинально поддаётся, пусть к нему приходит осознание чуть позже.       Пик почти что падает на него, от того опирается на руль и вместе с тем скользит ладонью ниже по талии. Хитро, но добро улыбается, когда Куромаку, пусть и весь раскрасневшийся, забирает инициативу, и всё же сам не отстаёт, резво притянув парня к себе. Тот незаметно колеблется, всё же робея от такой настойчивости, но это только раззадоривает Пика. — Признай, это всё же свидание.       В ответ — молчание. Пик выжидает пару секунд, смущая парня своим пристальным взглядом, а после закрывает глаза, наклоняясь всё ниже. Куромаку двигается вперёд, приподнимаясь ему навстречу, только сильнее тянет за шею.       И целует.