Эй, Толстый!

выбирай того, к кому тебя сильно тянет,

кто даже в ссоре говорит спокойным голосом,

кто рад слышать в трубке твоё тихое дыхание,

кто скажет тебе: «со мной ничего не бойся».

выбирай того, кто тебя достоин,

не того, кто сыплет клятвами: «я без тебя умру».

выбирай того, кто будет тобой увлечён настолько,

чтоб не замечать всех других вокруг.

выбирай того, кто не станет держать на тебя обиду,

кто нуждается в тебе до потери пульса,

выбирай того, с кем ничего не стыдно,

ни своей наготы,

ни странных музыкальных вкусов.

выбирай того, кто крепко прижимает к груди,

кто даже в мыслях не допускает причинить тебе боль,

кто не оставит тебя с проблемами один на один.

выбирай того, с кем можно быть собой.

выбирай того, кто обнимает твою спину,

кто с восхищением слушает, как ты поёшь,

кто в минуты отчаяния ни за что тебя не покинет,

выбирай не идеальное,

а своё.

А. Захарова.

      Кухня в доме Макса была очень просторной — настоящий аэродром! Она пестрила шахматным кафелем и обилием разнообразной техники, назначения которой в большинстве случаев ни Макс, ни Женька не знали, да и не рвались узнавать. Но зато теперь это место стало более чем когда-либо походить на настоящий дом, главным образом из-за вечно раскиданных повсюду Жениных вещей. Нет, он не переехал к Максу, но бывал часто и по нескольку дней, так что медленно и верно все пространство Максовых хором заполнилось странными футболками, кедами, бритвами и средствами для ухода за бородой, несколькими ноутами — Женька часто работал из дома. И кучи, просто кучи книг, журналов, каких-то блокнотов, проспектов, даже карт. Макс диву давался порой, как это все сюда попадало, но никогда ничего не убирал, наоборот, ему нравилось, что все вокруг стало живым, расписным, настоящим, хаотичным. Газоны были вытоптаны новыми тропками, более удобными для Женьки — и правда, нафига обходить, ты ж дома, срежь и иди как нравится! В бассейне плавал ярко-розовый матрас, словно из инвентаря куклы Барби, на нем Женька любил иногда, томно развалившись, плавать вокруг нарезающего круги Макса, блаженно потягивая коктейль и вещая тому: «О спорт — ты мир!» Все помещения, всё пространство было наполнено Женькой, его духом, его привычками, и Макс обожал теперь свой дом. Обожал так... Обожал как Женьку. И да, кухню они любили особенно, тут оба могли и работать, бегло перецеловываясь и перекусывая на ходу, и вечером смотреть кинчик, перебрасываясь сонными порой фразами, и просто сидеть на карнизе, свесив ноги в сад, и в идеалистическую обнимку наблюдать закат под стрекот и пение птиц. Кухня стала их шалашом, в смысле раем — любимые кружки, любимые подушки, любимые фильмы, любимая жаба под крыльцом, любимое все, любимые они сами.       Негромко звучала музыка из стоявшего на обеденном столе Женькиного ноута, и Макс, легонько покачиваясь в такт Цезарии Эворы, помешивал на сковородке овощи.       Женя тихо подкрался к двери и повел носом, ловя дымок пассеровки. Так же бесшумно и не торопясь он подошел к Максу и мягко, тепло обнял его со спины.       — Кашеваришь? — поцеловал он его щеку и потерся об нее носом. — А что сам? Где Наталья Михайловна?       — Она уехала к дочери на пару дней. Не мог же я оставить тебя голодным? — смеясь размешивал Макс уже раскисшие на сковороде томаты. Женька заглянул ему через плечо и шумно вдохнул пряный запах.       — Обожаю как пахнет жареный лук.       — И чеснок? — деловито спросил Макс.       — Угу, — уткнулся ему в спину между лопаток Женька, ластясь.       — И помидоры? — не отвлекался Макс от готовки.       — Угу, — подтвердил Женька, зарываясь в его волосы на затылке.       — Короче, ты просто жрать хочешь, — расхохотался Макс и постучал лопаткой по краю сковороды.       — Люблю покушать, — несильно куснул его несколько раз за ухо Женька. — Две радости в жизни: Мак и Бигмак.       — Тьфу на тебя, — передернул плечами Макс, не терпевший фастфуд всем естеством. — Одинаково любишь? — ехидно уточнил он и развернул голову так, чтоб тут же уткнуться Женьке в бороду.       — Стебешься? — мурлыкнул тот в уже распахнутые для поцелуя губы.       — Нет... Обожаю... — жадно, соскучившись целовал его Макс. Они почти не виделись пару дней. Много работы, много беготни, и вот желанные выходные. Только вдвоем на целые сутки, а может, и больше. Рай!       — Я готовлю, если выйдет, пасту, — гордо покрасовался Макс.       — То есть просто макароны в соусе? — поддразнил его Женька. — Вот разжиреешь от мучного, и я тебя брошу, — щипнул он Макса за аппетитную задницу.       — Ты не посмеешь! — наигранно обиженно воскликнул тот и подался бедрами ближе.       — Еще как посмею... — смеялся Женька, — Я-то, в отличие от тебя, люблю стройных, подтянутых, офигенных самцов с круглыми идеальными попками, — наглаживал он плотоядно ягодицы Макса и под шумок стал медленно стягивать с него домашние брюки.       — Жек, хорош... — шлепнул его по руке Макс, но тот легонечко развернул его к разделочному столу и одним махом сдернул уже еле-еле держащиеся на бедрах штаны.       — Ты готовь, готовь... — сладко шептал Женька, жадно впиваясь ртом в одуреть какую прекрасную жопку, покусал ее всю, приласкал, помял, а потом под певучие постанывания Макса и вылизал так охотно и с рвением, что ужин пришлось отложить на несколько часов.       — Ты помнишь, что у нас скоро годовщина? — валяясь в постели, измотанный, счастливый Макс выдувал мыльные пузыри в воздух, уютно устроившись на широкой Женькиной груди.       — Первого поцелуя? Или секса? Или?.. — Женька хмыкнул и задумался. — Объединим в первое ноября? Они ведь все три рядом, — в итоге решил он.       — Экономишь? — щипнул его за биксу Макс. — Значит, кучи подарков не ждать?       — Жди один, но боооольшоооой! — рассмеялся Женька и тиснул его в руках.       — Бооооольшооое я люблю... — мечтательно выдул очередную порцию мыла в воздух Макс и бегло чмокнул Женьку по груди.       — А вообще это трудно, — выдохнул Женька. — Вот что подарить человеку, у которого все есть? — вслух размышлял он. — Вот что тебе подарить? — повернул он лицо к Максу.       В животе Женьки вдруг красноречиво заурчало.       — Паста, наверно, слиплась, — ответил этому урчанию Макс.       — Надолго там Наталья Михайловна-то уехала? — лукаво улыбнулся Женька. — А то я с голоду помру.       — Говорю ж на пару дней. Она к дочке поехала. У них там свадьба вроде.       — Мда... — расстроенно выдохнул Женька. — Свадьба… Это может затянуться.       — Кстати, о свадьбе, — навалился на него Макс и уложил подбородок Женьке на грудь.       — Ой, не начинай... — тут же фыркнул тот, как всегда смущаясь и чувствуя себя не в своей тарелке.       — Да я не об этом, — отмахнулся Макс, но хитринка, блеснувшая в его взгляде, Женьку ваще не убедила. — Ты вот спрашивал, что подарить тому, у кого все есть. Так вот, у меня есть все, кроме отпуска с любимым, — сладко потянулся Макс, будто уже растягивался на вожделенном шезлонге, и поерзал на Женьке.       — Ты же знаешь, я не могу надолго уехать, — тихо, с отзвуком застарелой грусти ответил Женька. Он и сам не раз уже мечтал об этом. Поехать куда-то вместе, бросить все дела и заботы, только они вдвоем и какой-нибудь рай в гамаке. Но его держала цепь ответственности, страх, постоянное тревожное состояние — он по-прежнему сражался с драконом зависимости родного, самого родного человека. Счет был один-один, и Женька до чёрта боялся, что он когда-нибудь позволит себе расслабиться и проиграет.       — Я знаю, малыш, — ласково кивнул Макс, и Женька так очевидно растекся и поплыл от этих простых слов. Ему безумно нравилось, когда Макс так нежно и трогательно говорил ему «малыш». Ему! Амбалу двухметровому с кулаками размером с дыню. Малыш... Терзания тут же отступили, и это «малыш» бальзамом разлилось внутри Женьки, даря силу, уверенность, стойкость, а главное — любовь. Любовь такую, о которой Женька и не мечтал, не думал, не представлял, что с Максом может быть вот ТАК! Что он ТАКОЙ! Что станет для него всем миром и даже больше.       — Я кое-что придумал, — продолжал тем временем Макс. — Наталья Михайловна скоро вернется, и я договорился с ней заранее, что она... Ты же ей доверяешь? — Женька поспешно закивал. — Так вот, я договорился, что она присмотрит за твоей мамой. Мы привезем ее сюда, я подготовил комнату и все, что нужно. К тому же Наталья Михайловна бывшая медсестра, и это, согласись, большая удача, если что, она может почти все. Но я уверен, что с ее умением заболтать, развеселить, с ее добросердечностью, никакое «если что» нам не грозит. — Женька ошарашенно смотрел во все глаза и не знал что сказать. Наталье Михайловне он и правда доверял, она приняла его с первой же встречи, радушно обласкав вниманием, сразу расспросила его про предпочтения в еде, а много позже и о семье, работе, обо всем. И вот странно, но Женька выбалтывал ей на кухне много такого, что не говорил даже порой друзьям. Этой милой, ухватистой женщине было легко изливать душу, сердце, зная, и со временем Женя в этом убедился, что дальше этой уютной кухни разговор не уйдет. Именно от Натальи Михайловны Женя как-то узнал, что до него Максим никогда не привозил в свой дом никого. Вообще никого и никогда! Что Женька первый и единственный, и что это о многом говорит. Не сказать, как после этих слов Женька себя чувствовал — почти ветром, почти воздухом, почти неописуемым духом, не ходил — летал над землей, не ощущая ее под ногами. Первый! Так недолго и рассудка лишиться.       — Она не согласится, — мрачно предположил Женька и обнял Макса, мягко поглаживая его по спине, словно заранее утешая, но тот не выглядел расстроенным, скорее радостно-хитрым.       — Ты только не злись, ладно? — улыбнулся он и, скатившись с Женьки обратно на постель, сел поудобнее, обмотавшись одеялом. — Я поговорил с твоей мамой. Съездил к ней еще две недели назад. Все не таясь объяснил, и она с радостью согласилась. Сказала, что сто лет не была в пригороде и будет рада компании и тому, что ты наконец-то тоже сменишь обстановку. — Женька вспыхнул и, тоже подтянувшись, сел, опираясь о спинку кровати.       Он познакомил Макса с мамой спустя полгода, как они стали встречаться, когда появилась уверенность в том, что это все не просто серьезно, что это навсегда, что оба они не мыслят будущего порознь и, даже не обсуждая это вообще, чувствовали, думали, порой смеялись шуткам об этом совершенно одинаково. Куда ты — туда и я! Хоть в омут, хоть в преисподнюю. Макс, конечно, умел произвести впечатление и в тот день расстарался на славу. Ресторан, обхождение, вечером чай с задушевными беседами, цветы, обаяние на полную катушку, учтивость и почти мальчишеская покорность и умелая застенчивость. Настоящий жених! Женька ржал всю обратную дорогу до Максова дома, но, разумеется, внутри был доволен, счастлив, окрылен. Макс и мама понравились друг другу, а для Женьки это было важно. Впоследствии Макс сам проявлял инициативу, будто точно зная, что именно для Женьки просто необходимо, и иногда звонил его маме, справлялся о здоровье, делах, планах. Приходя к ним в гости, всегда был галантен, учтив, но уже по-родственному тепло, шутил, с наслаждением слушал истории про Женьку времен школы, про Женьку, которого совсем не знал, периода универа, про Женьку младенца, про его шалости и стыдные детские секретики. Он смотрел фотки, поддакивал, подливал чай, приносил пирожные и обсуждал, к изумлению Женьки, сериалы. Через пару месяцев Женькина мама звала его уже не Максимом, а сынком. Так что Женьку не удивил факт беседы и заспинного сговора, но удивило согласие мамы, а еще...       — Макс, спасибо тебе, но... — он замялся и отвернулся, не зная, как передать то, что скребло на сердце. — Я со стыда помру, просто сдохну, если что-то произойдет в твоем доме, — выдал он тихо и прикрыл сгибом локтя глаза. — Ты пойми, ведь это непредсказуемо. Наталья Михайловна, конечно, молодец, но и она может не справиться...       — Мы! Мы справимся! — горячо обнял его Макс и с усердием отцепил руку Женьки от его лица.       — Ты не знаешь, о чем говоришь, дурачок, — ласково погладил его по щеке Женька. — Это совсем другой человек становится, — он горько скривился, вновь падая в пучину неприятных воспоминаний, образов, полных кислого запаха перегара, мутных глаз, невнятной речи и животной почти агрессии, дикой, пустой, как и бутылки, раскиданные рядом в те дни. — Даже если предположить, что я соглашусь. У тебя ведь тут пещера Али-бабы. Везде почти мини-бар...       — Все уберем! Я уже думал об этом. Уберем не только спиртное, но и все, что может его напоминать, вплоть до посуды, — твердо гнул свою линию Макс, но при этом голос его был вкрадчивым, как и легчайшие поглаживания Жениной руки.       — Да нет, Макс, нет, — мотнул головой Женька. — Я как подумаю... — он снова прикрыл глаза. — Если она тут у тебя сорвется... Если Наталья Михайловна это увидит или... Или ты застанешь! Я со стыда сгорю. Просто не смогу это вынести. Это такое позорище и чернота. Не хочу... Не хочу! — упрямо поджал Женька губы. — Я ведь даже вот сейчас с тобой это обсуждаю и мне убежать хочется, лишь бы ты не знал ничего.       Максим выровнялся и будто всем телом затвердел, он почти грубо тряхнул Женьку за плечо и сердито уставился на него.       — Ты не понимаешь, что сейчас обижаешь меня? Да? — сухо спросил он и недобро сощурился. — Отстраняешь от себя, не пускаешь ближе... — Макс досадливо поморщился, словно переживал болезненный спазм. — Ты говоришь, что стыдишься, что тебе страшно. Но ты подумай! Ты МЕНЯ, меня стыдишься, а значит... — он вздохнул и придвинулся ближе, взял Женю за обе руки. — Хочешь смейся, хочешь нет, верь, не верь, но я для себя все решил. Я хочу семью. Тебя хочу. Всего, — он поглаживал Женины пальцы, и тот сразу ощутимо расслабился под этими касаниями. — Помнишь, что говорил нам консультант, к которому мы ходили в последний из ее срывов? Помнишь? — Женька потупился и снова напрягся. — Он же сказал, что зависимость есть и физическая, и психологическая, но причина, корень всего, это тоска, одиночество. Твоя мама как в скорлупе после смерти отца, не видит света и радости. Ты сам по себе, ты взрослый. А надо... — Макс оплел Женьку вокруг торса ногами, вжался в него, — надо, чтоб мы все вместе были. Я уверен, что это как новый виток, свежий глоток, совсем другая жизнь. Ты не решай сейчас, но обдумай. Я-то уже давно все взвесил. Я хочу, чтобы мы жили потом здесь, все вместе. Ты, я, ваш кот безумный, твоя мама и Наталья Михайловна. Я знаю, что это все очень сложно, и будет капец, как не легко иногда, но я готов. Тебе это нужно, ей нужно, а значит, и мне тоже. Слышишь? — он отстранился и заглянул Жене в лицо, занемевшее, ошарашенное, нежное, непонимающее еще толком, что ему только что сказали. — Твоей маме нужен не просто уход и присмотр. Ей нужна семья, счастливый, стабильный быт, радость общения с близкими, ну, и свежий воздух, кстати, и физические нагрузки тут, сад, грядки. Я знаю, что если будет счастлива она, будешь и ты, сможешь отпустить себя, а значит, буду счастлив и я, — рассмеялся уже легко он. — Видишь, какой я у тебя корыстный, как всегда только о себе думаю.       — Макс... — дрогнувшим голосом попытался ответить Женька, но тот его прервал легким поцелуем.       — Не говори сейчас. Подумай. Сделаем пробный шар с отпуском, и если всё всем понравится, то посмотрим, что дальше. Но я почему-то уверен, что сработает, — он был полон надежды и любви, а еще решимости и своей силы, той самой, что с малых лет бурлила, подняла его в делах, в судьбе, а теперь и в счастье. Простом человеческом счастье делать добро любимому, думать о его нуждах и спокойствии его души, заботиться о нем и его семье, об их общем, господи, общем покое. Макс обнимал Женьку и дарил ему эту свою силу, вместе с любовью, с лаской, с нежностью запредельной, и Женька не сомневался, что будет так, как тот решил и придумал.       Будет, непременно будет и отпуск, и не один! И теплый песок под ногами и в волосах после сладчайших ночей на берегу, и тихие степенные семейные вечера, и чай, и барбекю в его саду... в их, их саду. Будут мамины руки, перепачканные в земле при высадке ее любимых цветов, и журчание их с Натальей Михайловной разговоров в беседке. Будет запах варенья и мамин смех из кухни под ворчание Макса: «Ну куда это все девать, банки эти? Мы сто лет столько есть будем!» Будут их путешествия и блуждания по улочкам Амстердама, будут оголтелые танцы в клубах и хмельное утро, не просто хмельное, а мятое и свадебное, их, их свадебное — «тьфу ты, уговорил с бодуна» — утро! Будет тысяча ссор и самых горячих и страстных примирений, будет шикарный ужин в честь года трезвости. Будут самые тихие, безмятежные ночи, когда Женька, поздно вернувшись из офиса, на цыпочках будет проскальзывать в их спальню и, замирая у постели, почти не дыша, будет стоять, не веря своему счастью, любуясь Максом, спящим, прекрасным, обнаженным, сбывшимся в его судьбе счастьем, главной удачей, чудом, вырванным у небес. Все это будет, будет, будет... А пока Макс крепко обнимает, прижимается, целует дрогнувшие губы в беззвучном «Хорошо...» и счастливо смеется в ответ: «Хорошо!»