Эй, Толстый!

смеется в бокале мерло, вьется судьбы паутина, вокруг все белым-бело, словно зимой равнина. нам предстоит найти ночлег, а в нем касание твоей кожи, ты словно первый ноябрьский снег - совсем ни на что не похож. казалось, все песни уже пропеты и что дальше — стабильно ненастье, но вокруг такое огромное лето, а во мне такое простое, но счастье и вот мы сидим под зеленым кленом, мой единственный, мой родной человек, и я смотрю на тебя удивленно, будто бы я — ребенок, а ты — фейерверк. я покажу тебе места, которыми гордится Создатель, ты, мальчик, просто — мечта, а каждой мечте нужен мечтатель... Е.Соя

      Макс провел все выходные в своей квартире один. Женька - дома с мамой.       Макс сидел в уединении и думал, вспоминал, взвешивал, планировал и решался.       Женька занимался самоедством, самокопанием, уборкой и записался на экстренный визит к своему аналитику.       Макс нервничал и почти не ел.       Женька нервничал и сточил все, что было в доме, подчистую.       Макс много и поэтапно, даже делая записи и пометки, вспоминал их школьные годы, их отношения от зари до развязки, и, главное, почти разобрал на детальки лего их выпускной, подробно, до мелочей.       Женька решил больше никогда вообще не вспоминать школьное время и всё, что с ним связано, особенно выпуск. Хотел было даже альбом выбросить, тот самый, алый, с их дурацкими рожами еще пушистыми, но мать не дала.       То и дело Макс сбивался с мыслей, вдруг уплывая в руки Женьки, в его хриплое и частое дыхание прямо вот тут, над жилкой на шее. Он вспоминал его ласковые пальцы, тонкие, алчные губы, щекотку от бороды, исходящую от Женьки мощь и силу, и ноги Макса подкашивались, думать не получалось, член вставал и просил Женьку, а не думать... И что вот тут сделаешь? Душ. Короткий тревожный сон.       Женька не хотел забывать все, что произошло на Хэллоуин. Женька думал об этом снова и снова, как заезженная пластинка — изгиб спины, вскинутые бедра, упоительная кожа, мягкие выдохи, нежные стоны. Открытый, страстный, распаленный. Женька не думал, что это будет ТАК! Он вообще никогда не думал, что ЭТО будет! Но было же!.. Его сплетенные ноги на бедрах, его язык, его поцелуй, его шепот — это уже не забудешь, не сморгнешь. Он хотел его так... будто дальше смерть!       К вечеру воскресенья Макс все обдумал и взвесил, вспомнил и принял решение. И как всегда, сразу же стало легче. Он был уверен, что не ошибался в своих выводах, что действует верно. В конце концов, он фартовый! Козырной валет, не меньше. А в игре ему уже давно не везет — так поверим примете...       Рано утром понедельника, еще за два часа до будильника, Женька проснулся, будто и не спал, разом и ясно осознав, как стоит поступить и что вообще со всем этим делать. К моменту, как задребезжал его телефон, оповещая о подъеме, Женя уже был собран, умыт, свеж, бодр и совершенно уверен в том, что пошли они в жопу, эти аналитики, размышления, рассуждения и особенно Лана Дель Рей. Иногда просто любви недостаточно, иногда надо быть смелым!       Утром в офисе Макс полностью погрузился в дела. Ему нужно было разделаться с текучкой до обеда, и он с азартным рвением принялся за работу, то и дело поглядывая на часы, на себя в зеркало и на лежащие на столе ключи от машины. Нетерпение сердца — вот именно так можно было назвать его состояние. Сосредоточиваясь на решении деловых вопросов, он пока гнал от себя образ Женьки, всё равно маячивший постоянно перед глазами, всё равно не покидающий его, рвущийся с каждой строки в документе в распахнутую душу.       — Это безлимитный холдем, детка, — смеясь вспоминал он крылатую фразу и, отряхивая голову, вновь нырял в работу.       Женька не мог составить элементарную цепочку, не мог отвечать на бесконечные вопросы, не мог даже, как пришел, вспомнить пароль от ноута. В голове были кристальная чистота и звон. Пустой барабан, воздух, все предвестники паники и эйфории. Так, наверное, чувствует себя берейтор, впервые подходя к рьяному необъезженному жеребцу. Получится — не получится? Будешь ли ты в седле или под копытом с размозженной грудиной? Это будто бы и не важно, главное — это вот сейчас чувство, сейчас напряжение, сейчас, решающее сейчас! Когда зажглась красная кнопка на офисном телефоне возле клавиши «приемная», Женька уже был словно воздушный шар — легкий и готовый в любой момент улететь за горизонт.       — Евгений Иванович, — услышал он в трубке голос нового секретаря Макса, — Вас вызывает Максим Александрович.       — Сейчас? — уточнил Женька, считая про себя до десяти.       — Да, сказал, что по возможности сразу.       — Хорошо, буду, — спокойно, как перед выходом в космос, ответил Женя и повесил трубку.       Макс стоял у панорамного окна и смотрел на расстилающийся перед ним город — вид был шикарный.       Женька вошел в кабинет и застыл на пороге. Максим еще не обернулся, и абрис его фигуры чётко выделялся на фоне окна — костюм как влитой на идеальной фигуре, треугольник плеч, спина, талия, бедра, длинные ноги — вид был шикарный.       — Привет, — тут же оглянувшись, поздоровался Макс и подошел к столу. — Присядешь?       — Привет, — отозвался Женька, съедая его глазами. — Увольняешь? — усмехнувшись, спросил он, не двигаясь.       — С чего б мне тебя увольнять вдруг? — удивленно вскинулся Макс и сам подошел ближе.       В рассеянном свете Женька разглядел уже ближе идеальную укладку, идеально выбритые щеки, идеальные стрелки брюк, идеальный воротничок и манжеты, идеальный крой пиджака — идеальный Максим.       — Ты при параде. Важная встреча? — спросил он, не отводя восторженных глаз.       — Да, — кивнул Макс. — Важная. Я бы сказал — определяющая. Как я выгляжу? — деланно приосанился он и поправил идеальный узел галстука.       — Безупречно, — откровенно ответил Женька. — Даже слишком безупречно.       — Разве можно быть слишком безупречным? — растянулся Макс в идеальной улыбке.       — Просто ты рискуешь, что твой собеседник будет весь поглощен тобой и может пропустить то, что ты ему скажешь, — Женька любовался прекрасной шеей, затянутой в белоснежные углы.       — Сочту это за комплимент, — изящно поправил идеальную запонку Макс.       — Это он и был, — улыбнулся Женька, все никак не в силах отвести взгляд. Макс выглядел по-настоящему шикарно. Как с обложки журнала. Хоть сейчас снимай в рекламе «ТОП-50 красивых и успешных». Дьявольское обаяние, демоническая сексуальность.       — Ну, ближе к делу, — выдохнул Макс и подошел уже совсем близко, в расстояние с шаг, и Женька замер как кроль перед удавом. От Макса исходило столько решимости, такой непривычный напор, энергия, сбивающая с ног, будто он вот-вот его ударит хладнокровно ножом или поцелует, сжигая мосты, или и то, и другое, и, возможно, одновременно.       — Я хочу отвезти тебя в одно место и там поговорить, — тем временем продолжал Макс и посмотрел на Женьку. Сам он не улыбался, но глаза горели огнем, фейерверком странной радости.       — Поговорить как с подчиненным или как с другом? — немного растерялся Женька, но глаз не отвел, пропадая в этих салютах.       — Ну, подчиненным я тебя не считаю, а другом, судя по всему, меня не считаешь ты, — хмыкнул Макс и жестом пресек попытку Женьки возразить. — Так что, я думаю, я хочу поговорить с тобой как с тем, кто чуть не поимел меня на столе, а потом зачем-то наговорил глупостей и грубостей.       — Ты тоже наговорил много чего, — смущенно парировал Женька.       — Я и не отрицаю, — пожал Макс плечами. — Так ты поедешь? — и подошел еще ближе, совсем-совсем близко, так, что Женька ощутил его дыхание на своём лице и, на секунду прикрыв глаза, кивнул, соглашаясь, и это было так внутри, словно он на трассе, на скорости сто пятьдесят отпустил руль и откинул голову на подголовник — безумие, раж и почти экстаз!       Впервые оказавшись в машине Макса, Женька сел на переднее сиденье и присвистнул, а Макс, довольно улыбнувшись, включил зажигание.       — Шикаааарно! — протянул Женька, поглаживая мягкую кожу кресел.       — Ну, у тебя все большое и классное, — хмыкнул, лукаво усмехнувшись, Макс, — а у меня эксклюзивно шикарное.       Женька тут же внутренне сладко дрогнул, конечно, припомнив мгновенно их разговор в клубе, и теперь не мог отделаться от мысли о том, что же Макс имеет в виду — его хам или его хуй и свой Бентли или свой член. Эти сладкие параллели он проводил, ерзая по сиденью, еще добрых, абсолютно молчаливых тридцать минут, а когда они въехали в знакомый до столба район, не выдержал и спросил:       — Куда мы едем?       — Это сюрприз, — мягко ответил Макс и вдруг посмотрел на него с такой теплотой и мальчишеской радостью, что Женька перестал волноваться, придумывать ход дальнейших событий и менжеваться. Все же хорошо, все как нельзя лучше. И это здорово, что Макс его куда-то везет и хочет поговорить. Правда Женька думал, что будет наоборот, но... Теперь уже не важно было, что хочет сказать Макс, даже если б он его сейчас в лес завез и заставил себе самому яму рыть, Женька все равно сделал бы то, что собирался, сказал бы то, что так и не решился сказать когда-то, и что, возможно, терзало его все эти годы.       А Макс вообще всю дорогу ни о чем не думал. Ему было просто хорошо. Хорошо рядом с Женькой, в его поле, в его близости, в звуках его дыхания, и Макс беспокоился лишь об одном — погода подкачала. Третье ноября, холодновато, да и пасмурно, того и гляди дождь зарядит.       Они проехали весь свой когда-то родной район, свою старенькую школу, знакомый парк с уродливыми, но до сих пор стоящими на местах фигурками зверей из белого камня и трамвайное депо... До Женьки стало доходить, а когда они въехали на заросшую между пустырями дорожку, то пункт назначения стал очевидным.       Пляж. Запущенный. Заросший. Сейчас холодный и ветреный, продуваемый до костей. Горизонт, сливающийся с серой водой, и такой же серый, низкий. Это было то самое место, может, чуть-чуть не точно, но плюс-минус оно. Те же валуны, те же разбросанные ветки и доски, прошлогодние заросли ломкого камыша, тот же неласковый песок и шум волн, теперь почти близштормовой.       Остановившись, они оба замерли в машине, не решаясь выйти и сказать что-то друг другу. Солнце уже садилось, по заливу курчавились барашки волн, намекая на сильный ветер и зябь. Макс вышел первый, дошел до багажника и вынул оттуда бутылку игристого вина и два бокала, настоящих, хрустальных с длинными ножками. Женька вышел тоже, тут же проваливаясь в расквашенный ледяной песок и, чертыхнувшись, хлопнул дверцей.       — Терпеть не могу залив, — буркнул он, подойдя к Максу и на ходу отряхивая от грязного песка свои кроссовки.       — Зачем же ты тогда поперся сюда? Ну, тогда... — Макс не договорил, да и не надо было, Женька и так понял о каком дне речь.       — Так за тобой и поперся, — выдохнул он и сунул руки в карманы.       — Значит, я все верно понял, — улыбнулся Макс и подошел ближе, ставя на багажник бутылку и бокалы. — Ты уже тогда...       Женька посмотрел на линию горизонта, на огни с другого берега, на серую привычную хмарь и просто кивнул. Вот так легко. Просто кивнуть, разом отпуская все болезненные сохранки за семнадцать лет.       — А теперь? — твердо спросил Макс, перекрывая гул нарастающей непогоды.       — А сам-то как думаешь? — улыбнулся Женька, склонив голову чуть набок и облизнув Макса взглядом. Тот не ответил, откупорил бутылку, разлил по бокалам шипящую пену и, обойдя машину, ненадолго скрылся в ее теплом салоне. Он распахнул дверцу настежь, и из колонок на небольшой радиус пляжа разлилась музыка, которая заставила Женьку расхохотаться,       — Ты что творишь? — смеялся он, подходя к Максу под I Wanna Dance with Somebody.*       — Я думаю, что задолжал тебе кое-что, — так же смеясь и чуть пританцовывая ответил тот. — Ведь ты был влюблен в меня, так? — уже не таясь, прямо и легко спросил он, и Женька улыбаясь кивнул. — И приводил тогда в чувства по пьяни меня тоже ведь ты, да? — выкрикнул Макс, и Женька снова кивнул. — Ты же, наверно, мечтал пойти на выпускной со мной, да? Может, признаться? Или поцеловать? — кромсал правдой Макс, но Женьке не было больно, напротив, это было лечебное кровопускание, исцеление, долгожданное рубцевание, облегчение будто вековой мигрени, мучившей целую жизнь кряду и вот отпустившей. И он кивал и улыбался, кивал и улыбался, чуть пританцовывая под знакомый мотив.       — Может, немного с опозданием, — улыбался Макс и подошел к Женьке враскачечку, как это делал по-пацански раньше, — но... Выпьешь со мной, Толстый?! — рассмеялся он и протянул Женьке бокал. Они дзинькнули гранями, и Макс, отпив, отбросил свой в холодный песок, тут же овивая Женькину шею руками. — И потанцуешь? — Женька тоже бросил свой бокал и обнял Макса за талию, чуть приподнимая над землей. Они покачались так немного, весело похихикивая друг другу в шеи, Женька даже крутанул Макса разок, будто в вальсе, совсем не в ритм, и, притянув к себе обратно, услышал горячий выдох прямо над ухом: — Ты самый классный парень из всех, кого я знал, Жеже!       — А ты чокнутый, — мазнул поцелуем ему по виску Женька, перешагивая в такт песне ревущей из машины.       — Ты даже пока не представляешь насколько, — отстранившись, загадочно сощурился Макс и стал немного отступать к краю воды. — Это мой любимый костюм, Жень, — крикнул он, дернув себя за лацканы. — Прада. Треть твоего Хама, ей-богу, — смеялся он и пятился к линии прибоя.       — Макс, стой, — качнулся неуверенно Женька, ежась на ветру и пропадая в буйстве взгляда Макса.       — Я люблю тебя, Жень! — громко крикнул тот, перекрывая шум залива, ветра и музыки, и, раскинув руки, все еще пятясь, уже по щиколотку в ледяной воде, он повалился на спину прямо в серый, осенний, обжигающий залив, в его неприятное илистое дно и грязную тину, в миллионы холодных иголок, в прошлое и исцеляющее будущее. Женька вскрикнул и смешно матюгнулся, глядя, как нелепо барахтается Макс, поскальзываясь на камнях, и тут же встает весь, абсолютно весь мокрый, счастливый, дурной, с синеющими губами.       — Ну дубина ты! — ржал Женька, помогая Максу выбраться и тут же на ходу стаскивая с него мокрый пиджак. — Слов нет — кретин! — плюхал он бесформенной кучей на землю дорогущую ткань. — У тебя хоть сменка есть? — тянул он Макса к машине.       — В ба-багажнике, — заикаясь от холода, трясся тот, но все равно сиял как начищенный медяк.       — Олух, — фыркал Женька, распахивая багажник, внутри которого, отплевываясь на глупость, обнаружил большой банный халат.       — Я под-подготовился, — пояснил на Женькино недоумение Макс, окоченелыми руками пытаясь стянуть с себя рубаху, но пальцы его не слушались, пуговицы не открывались.       — Да стой ты, — одернул его Женька, отстраняя ледяные руки, и сам стал открывать пуговки, — Вот балбес, ну пиздец, Макс... — причитал он, торопясь скорее стянуть с него мокрую одежду, но тот лишь смеялся и жался ближе.       — Женька, не кипишуй, Жень... — тараторил Макс. — Я в порядке, — стучал он зубами. — Ты только скажи, ты меня понял?       — Да понял я, понял, — бухтел Женька, отбрасывая рубашку и суетясь снимая с Макса брюки.       — Я правда прифигел от тебя, — выстукивал челюстями Макс, послушно перебирая ногами, чтоб вытянуть их из штанин и ботинок. — Я хочу те-теперь с тобой... — кожа его вся покраснела и покрылась огромными мурашкам. — Все вре-время... — пытался совладать он с ознобом. — Хочешь, даже поженимся где... — выдал он, и Женька, отбросив наконец намокшие брюки, заржал будто всем телом, обхватил почти синюшного Макса и поволок в машину.       — Жених, елки! Совсем дурной! Блядь, Макс, ты ебанашка, ты в курсе? Я только сейчас понял какая! — затолкал он его на заднее сидение и забрался сам, тут же сгребая Макса в объятия, прижимая к себе, укутывая в полы пока холодного халата. — Вот простудишься и помрешь, дебил, и будут тебе похороны вместо свадьбы, — ласково сжимал он его, крепко-крепко вдавливая в себя, растирая спину, и то и дело дышал горячим воздухом изо рта на Максовы скрюченные пальцы, на его кончик носа и мочки ушей. Макс стал постепенно согреваться и перестал трястись, вцепился в Женькины плечи и уткнулся ему в шею.       — Знаешь какой самый лучший и верный способ согреться? — мурлыкнул он ему в ухо и, не дожидаясь ответа, нежно поцеловал. Женька обнимал его так бережно, так сладко выдохнул в губы, что Макс совсем перестал чувствовать озноб, а только выплескивающийся жар изо рта Женьки, горячую, томную лаву, разлившуюся по всему телу. Сорвавшись, он стал целовать уже страстно, голодно, жадно, выкручиваться из халата, льнуть к Женькиным рукам с такой силой, что тот, подавшись назад, опрокинулся на спину и замер, разглядывая растрепанного, голого Макса, сидящего теперь на нем сверху.       — Ты такой... — покачал Женька восхищенно головой, словно пытаясь стряхнуть влюбленный морок с глаз.       — Какой? — игриво выгнул Макс бровь.       — Единственный, — выдохнул Женька и широко провел ладонью ему по груди, чувствуя восхитительную дробь сердца под пальцами.       В машине было тепло и темно, а ласки, упоительные, долгие, разгоняли кровь до огня внутри. Макс стонал не переставая, откликаясь на каждое Женино касание, на каждый его поцелуй и горячечный шепот, он плавился в его руках как храмовая свеча, исходил под ним страстным воском и божественным откровением, он ласкался до исступления, нежился и целовал бесконечно, нашептывал глупости, пошлости и смеялся своим же словам, снова ласкаясь. Измотанный нежностью, воспаленный губами, почти невменяемый от счастья, он медленно, гладко, идеально опустился на Женькин член, выгибаясь дугой и чувствуя такую полноту ощущений, такую гармонию и совпадение, что если б шарахнула молния в них в этот миг, было б не жаль вот так погибнуть. На пике любви, в экстазе, в счастье найти того, о ком всегда мечтал. Ярая страсть схлынула, затопила весь салон и уступила место шелковой, трепетной, медленной нежности. Женька неспешно покачивал на себе Макса, обнимая его спину, целовал его шею, сладко водя губами от плеча к губам и обратно, входил раз за разом до упора, томно растягивая удовольствие, балдея от того, как они сочетались, как подошли друг другу сразу, с первой попытки, будто сошлись древние полюса, подошли детали мозаики или звенья одной драгоценной цепи. Он целовал Максу грудь, умирая от этой любви, и в такт медленным, ровным, глубоким толчкам шептал:       — Люблю, люблю тебя, люблю, — каждый миллиметр кожи Макса был покрыт этими словами — радостным, долгожданным «люблю». Будто Женька по очереди признавался в чувствах всему его телу и каждой его части. — Люблю, люблю... — скользил он губами по его лицу, от волос к глазам, к шее, к груди и обратно, бесконечно обратно и снова к глазам, губам, скулам, все ближе подводя их обоих к оргазму, лаская Макса рукой, языком, словами, дыханием и чувствуя, что вот-вот расколется на мириады звезд. Он обхватил его лицо ладонями и впился поцелуем в чуть искаженные сладостью мига губы, успев поймать протяжный, громкий стон, насадил Макса на себя особенно сильно и задрожал, на какое-то мгновение теряя слух и зрение, и ощущая только жар внутри Макса и волшебную сладость его рта.       Неспешно реальность прорывалась сквозь туман ленивой неги. Женька вяло пошевелился и стал медленно одеваться.       — Я поведу, — тихо сказал он, отбрасывая с лица Макса налипшую на лоб кудряшку и укрывая его халатом. — Грейся тут. Нам надо домой. Тебе нужна горячая ванна и чай или терафлю, — заботливо поцеловал он вначале Макса в лоб, а потом, все же не сдержавшись, и пунцовые, мягчайшие, улыбающиеся губы.       — Фея-заботушка, — мурлыкнул Макс и свернулся счастливым клубком под импровизированным покрывалом.       Женька вышел из машины и вдохнул сырой холодный воздух. Пошел снег. Первый в этом году, редкий, мокрый, но снег — тихие уникальные звездочки падали на песок и воду и исчезали. Красота, счастье, блаженство, такое хрупкое... Женька сыто потянулся и сел за руль.       — У тебя дома еда есть? — выруливая на шоссе, спросил он почти задремавшего Макса, и тот, просияв, сразу же сел на сиденье, запахиваясь в полы белой махры.       — Нет, — гордо ответил он и вдруг резко подался чуть вперед, обнял Женьку сзади, через сиденье и погладил по груди.       — Тогда заедем в магаз. Есть хочу, — буднично сказал Женька.       — Ты со мной? — робко спросил Макс, внутренне напрягаясь, зная, что от теперешнего ответа Женьки зависит многое, если не все для него.       — Домой-то? Конечно, — кивнул тот.       — Нет... Я... — Макс замялся, но все же решил — любить так любить, лечить так лечить, стрелять так стрелять**, или как там поется-то? — Я имел в виду, ты теперь со мной? Мы вместе? — и Макс даже покраснел от смущения, но не из-за самого вопроса, а из-за того, как по-девчачьи это все прозвучало, совсем уж телячье-сопливо. Женька накрыл его ладонь рукой, сжал ее ненадолго, а потом поднес к губам, бегло целуя несколько раз внутреннюю часть и запястье, и пальцы.       — Куда я от тебя денусь, — ласково глянул он в зеркало заднего вида на просиявшего Макса и сильнее прижал его ладонь к своей груди, так, чтоб тот через одежду, кожу, мышцы, кости почувствовал всем телом единственно верный ответ.