умение дышать полной грудью

      У реки ветер дул с силой и пронзительностью, с которой и вполовину не гулял между деревьев вокруг хижины, и был настолько же более холодным и свежим, что каждый вдох был похож на всамделишный жадный глоток после томительной долгой жажды, раздирающей горло. Выбравшись на берег, Санеми прищурил глаза и даже прикрыл их рукой от пляшущих по воде ярких бликов, а потом опустился на колени, опасно уперевшись в скользкие от накопившейся водной слизи камни, и зачерпнул воды, умываясь — она была настолько ледяной, что пробрало до самых зубов, заставив задержать дыхание и помотать головой, разгоняя зазвеневшую в челюсти тонкую боль.       — Зря ты, аники. Распугаешь рыбу, — пробормотал вышедший следом из леса Генья — их вместе отправили наловить рыбы, потому что привычка подкрепляться и пополнять запасы сухого пайка в попутных деревнях в имеющихся обстоятельствах сыграла с охотниками злую шутку — ближайшая по расстоянию и затрачиваемому на путь времени была отнюдь не ближайшей, да и перемещение охотников, особенно Столпов, между ней и лесом могло быть замечено шпионами Мудзана, что свело бы на нет всю суть задания по охране Незуко.       Санеми шумно втянул носом воздух, раздув ноздри, и прикрыл глаза при словах Геньи, а потом процедил сквозь стиснутые зубы, в почти буквальности выталкивая каждое слово из горла и едва не порыкивая:       — А ты и правда тупой как пробка, если до сих пор никак не запомнишь, что не надо меня так называть, — губы его изогнулись в подрагивающей неправдоподобной усмешке, когда Санеми поднялся с колен и развернулся к Генье, вперив в него взгляд исподлобья. Всяческое напоминание о прошлом, кажущемся настолько далёким, словно чужим и подшитым кем-то посторонним в подкорку памяти, вызывало внутри каждый раз полный переворот и оттягивающее ёканье сердца, однако виду об этом Санеми никогда не подавал — вспышки яростного раздражения отлично справлялись с тем, чтобы скрыть, как внутри болело по семье, а после того, как упрямый Генья всё равно подался в охотники, это стало даже проще, потому что Санеми всерьёз злился на него за непослушание.       Огрызаться тот не стал — вздохнул и сразу же поджал губы, точно спохватился не показывать свои чувства, затем бросил в сторону Санеми одну из удочек, которые они нашли в хижине, вразрез с собственными же словами о необходимости вести себя тише, чтобы не распугать рыбу. Санеми без труда перехватил её в воздухе, стиснув с такой силой, что бамбук предупреждающе скрипнул, и фыркнул, отворачиваясь к реке.       Ступни опасно заскользили по камням, когда Санеми наклонился, чтобы вырвать с речного дна пучок водорослей — не лучшая наживка, но уж какая есть. Выпрямляясь, он пошатнулся, вскинув рефлекторно руки, чтобы удержать равновесие, и в то же мгновение его крепко подхватили под локоть, сперва просто не позволяя упасть, а потом потянув назад и возвращая на твёрдую землю берега.       — Осторожнее надо, — выдохнул Генья, отпустив Санеми и даже отступив от него на шаг, словно пытался откреститься от того, что касался.       — Не надо пытаться заботиться обо мне, как о маленьком ребёнке, — оскалился Санеми. Хотя он не испугался — падение в реку было наименьшей опасностью из всех ему грозивших, — тело успело среагировать, поначалу напрягшись до звона враз оцепеневших мышц, а теперь стремительно расслабляясь, и от этого невольно поколачивало, раздражая тем, что в глазах самого Санеми придавало ему, вразрез с собственными словами, нуждающийся вид, в то время как из них двоих это должно было быть более присущим Генье, который, несмотря на свою быструю регенерацию благодаря поглощению демонов, всё же не так давно лежал раненным в поместье Бабочки.       Санеми отчётливо, как впечатано с максимальной силой нажима, помнил его изрядно потрёпанный вид, когда Генью только-только туда доставили — не смог удержаться и не проверить, когда узнал об этом, и теперь, когда он опять настойчиво лез, раскаивался в этом, предполагая, что был замечен, зря понадеявшись, что Генья в достаточно бессознательном состоянии, чтобы не узнать и не запомнить его визит.       — Мне надо было дать тебе свалиться в реку? — голос у того чуть задрожал, выдавая, что и у него терпение не железное, даже по отношению к старшему брату. А, может, своё дело сделала обида, как ни крути, живущая за счёт вечно пренебрежительного к нему отношения Санеми, никогда не скупящегося на оскорбления и понукания.       На языке крутилось с десяток колкостей разной степени язвительности, однако ни одну из них Санеми не высказал вслух, ограничившись громким фырканьем, потому что отвечать значило доводить до стычки, откровенной ссоры, а там и правда до распуганной рыбы и отсутствия улова недалеко. Выполнять свои обязанности Столпа, пускай и такие мелкие, он всё же привык в полной мере.       Судорожное подрагивание из тела постепенно ушло, и Санеми опустился на берег, с почти демонстративностью уперевшись пятками в те же камни, чуть не послужившие причиной его падения. Склизкие водоросли на рыболовный крючок насаживались плохо — пришлось повозиться, громко сопя, чтобы не разразиться ругательствами, и кусая губы, да едва не проткнув себе пальцы, потому что сноровка, как и в случае с изготовлением силков, подрастерялась за годы отсутствия практики. Справившись, в конце концов, с наживкой, Санеми закинул удочку и выдохнул. Даже здесь неизбежно было сидеть в ожидании. Краем глаза он видел, как копошился Генья, поднимая один за другим прибрежные камни и заглядывая под каждый, пока не наткнулся на нескольких слизняков — один из них моментально был насажен на крючок, а остальные — бережно прикрыты обратно камнем, чтобы не расползлись.       Сидеть бок о бок в молчании было неловко. Оно в буквальности протянулось между ними, точь-в-точь влажное полотно, вывешенное во дворе на сушку, и любое прикосновение к которому заставляло волоски по всему телу встать дыбом.       Первым заклевало у Геньи — он встрепенулся и, сведя сосредоточенно брови, стиснул удочку обеими руками, всматриваясь в то, как дёргался поплавок: сперва едва-едва, словно рыба вовсе не цеплялась за крючок, а лишь пихала его носом, примеряясь, а потом всё с большей и большей силой и частотой, почти агрессией — скорее всего, она уже заглотила наживку и зацепилась губой за крючок, теперь не в силах избавиться от него, вместе с каждым трепыханием всаживающегося только глубже.       Генья дёрнул резко удочку вверх, что во все стороны полетели брызги — чрезмерное усилие, за которое у Санеми зачесалась ладонь отвесить ему подзатыльник и обругать, но результат был всё же на лицо, потому что на конце подлетевшей лески болталась рыба — не малёк и не увесистая взрослая особь, а что-то между. Слишком порывистое движение, с которым Генья дёрнул удочку, вытаскивая, сыграло с ним злую шутку: под весом улова подлетевшая было упруго леска также резко опустилась вниз, и со шлепком рыбой прилетело Генье прямо в лицо, после чего она сорвалась с крючка и упала на землю, судорожно раздувая жабры и хлопая продырявленным ртом.       Под рёбрами у Санеми задрожало. Он даже закусил с силой щёки со внутренней стороны, но смех — громкий и раскатистый — всё равно прорвался, мелко содрогая живот и распирая грудь, что, померещилось, рёбра вот-вот лопнут с треском. В уголках глаз проступили слёзы от безудержности смеха, и Санеми пару раз похлопал себя ладонью по колену, качая головой, а губами, совсем как бьющаяся в конвульсиях перед ними рыба, отчаянно хватал воздух в попытке взять себя в руки и успокоиться.       Наверняка вся оставшаяся в реке рыба таки распугалась.       Генья должен был раскраснеться от стыда, а стыд этот должен был за считанные секунды перерасти в бурлящую кипятком злость, и, будь с ним на рыбалке кто угодно другой, так и было бы, но с ним был Санеми, и Генья, со свистом втягивающий в себя воздух, что впору задохнуться от накатившего головокружения, смотрел на него расширившимися глазами, будто видел впервые, а потом, опомнившись, наклонился и поднял рыбу, едва не допрыгавшую обратно к реке, бросив её в принесённое с собой ведро.       — Я-то думал, что ты разучился смеяться или просто улыбаться, — проведя языком по губам, пробормотал Генья и утёр лицо рукавом, поморщившись от того, что прохладный рыбный запах успел въесться в кожу и теперь фантомно раздражал нос.       Остаточно отсмеивающийся Санеми передёрнул плечами.       — Невозможно не ухохотаться, глядя на то, какой ты бесполезный даже в ловле рыбы. И как только в охотники умудрился отбор пройти, — фыркнул он, скосив глаза на свою удочку и безнадёжно неподвижный поплавок. Вернулась досада на себя за то, что настолько позабыл, как рыбачить, что не додумался сам поискать под камнями живность для наживки, а теперь повторять за Геньей не хотелось — всё равно, что признать его превосходство или попросту годность на что-то, а давать младшему брату лишний повод думать и надеяться, что они могут снова быть семьёй, нельзя было ни в коем случае.       — У самого ещё ни одной рыбы не поймано, — в точку подметил Генья, вытаскивая из-под камня следующего слизняка и насаживая его на крючок. Лежащая в ведре рыба в который раз трепыхнулась, загремев ударом тушки о стенки. — А раньше ты был в этом неплох.       Уголки губ Санеми разом опустились, а от пузырящегося за щеками смеха и улыбки, от которых мышцы лица разнылись, как никогда прежде за долгое время, не осталось и следа.       Возможно, его наживка из водорослей давно успела расплестись и соскользнуть с крючка, теперь бесполезно покачивающегося на волнах.       — Зато демонов ловлю также хорошо, как раньше рыбу, — подтащив к себе удочку и проверяя крючок, буркнул Санеми. Водоросль по-прежнему была на нём, но толку от неё было ровно столько же, как если бы соскользнула. — Ты-то этим похвастаться явно не можешь, — хмыкнул он, стряхнув водоросль обратно в реку, и проскакал взглядом вокруг в поисках другой наживки. Генья шевельнулся было, чтобы отпихнуть свой камень в сторону, предлагая взять слизняка, но в последний момент одёрнул себя и вскинул упрямо подбородок, глядя только на реку и свой поплавок, хотя усилие, которое им для этого прилагалось, было заметно невооружённым глазом.       Этот жест противоречиво отозвался в Санеми — он остался бы недоволен любым исходом, что имеющимся сейчас, что предложи ему таки Генья свою наживку. В конце концов, шумно выдохнув, Санеми сдался и толкнул близлежащий камень, с удовлетворением обнаружив под ним нескольких копошащихся червяков и без малейшей брезгливости насаживая одного из них на свой крючок — червяк продолжал извиваться, как недавно билась на земле рыба, будто у неё взаправду был хоть один шанс вернуться в реку.       — Аники, ты… — Генья прикрыл глаза, однако договорить не смог, потому что Санеми рыкнул и вновь сжал удочку с такой силой, что бамбук абсолютно жалобно скрипнул:       — Ещё раз назовёшь меня так — притоплю в этой же реке!       Этого не было заметно внешне, но Генья, очевидно, прикусил язык, прежде чем медленно выдохнуть, громко сглотнуть и продолжить, очевидно на ходу сменив тему с зеркально похожей на Санеми ухмылкой:       — У тебя клюёт, — дёрнул он подбородком в сторону реки.       Поплавок и правда активно дёргался по воде, иногда аж ныряя и натягивая леску до риска порваться. Переключился Санеми мгновенно, выдёргивая удочку из воды, и в полёте перехватил леску, избегая повторения истории, что была у Генья со врезавшейся в лицо рыбой. Она отчаянно била хвостом и извивалась во все стороны в восхищающе неиссякаемом энтузиазме соскочить, а чешуя радужно переливалась на солнце — стиснув зубы и сдавленно ругаясь, Санеми плюхнул рыбу в ведро вместе с удочкой, затем лишь наклонившись и осторожно снимая её с крючка. Рыба продолжала истерично биться в руках и скользко выворачиваться, чем ничуть себе не помогала, насаживаясь только сильнее на крючок, а вдобавок расплёскивая и без того малое количество воды — теперь и Санеми отдалённо пах рыбой, как и Генья.       Лов пошёл, так что больше ни к разговорам, ни, тем более, к перебранкам они не возвращались, каждый сосредоточившись на своём поплавке. Уже с лихвой было потрачено времени без толку, а солнце мало того, что поднялось совсем высоко, так пошло по небу, клонясь понемногу к вечеру и подгоняя.       На обратном пути Санеми решительно перехватил у Геньи прямо из-под носа ведро с рыбой, увесисто оттянувшее руку, а свободной отмахнулся от возмущённого возражения и попытки его отобрать, насмешливо заметив, что едва ли у Геньи хватит сил донести его до хижины. А перед глазами всплыло во второй раз за день воспоминание о том, как выглядел Генья сразу после прибытия в поместье Бабочки, когда ещё ни лечение, ни собственная способность не успели подействовать, стирая иссиня-чёрные следы ушибов и затягивая глубокие рассечённые раны.       Санеми в самом деле рассчитывал, что его непрекращающиеся нападки оттолкнут Генью — от ремесла охотника, от демонов, от самого Санеми.       — Если ещё раз остановишься, то я брошу тебя здесь, — проворчал он, когда Генья в который раз свернул с едва видной тропинки далеко в лес, срывая листья и отламывая веточки с приземистых кустиков. — Ты готовить для императора собрался? Зажарим её или сварим и всё на этом, — тем не менее, Санеми не уходил, а продолжал стоять на тропинке, следя взглядом за тем, как Генья на корточках перебирался от одного кустика до другого, внимательно присматриваясь к каждому, как будто разбирался в них с безошибочностью престарелого лекаря.       — Не ври, что тебе всё равно на вкус еды, — выпрямившись и прижимая тесно друг ко другу собранную зелень, отозвался тот, возвращаясь на тропинку, после чего они возобновили движение в сторону хижины, уже видневшейся между деревьев.       Не то, чтобы Санеми было всё равно, но чем-то настолько важным, чтобы оттягивать время и ползать по земле в лесу, он еду не считал — достаточно питательная, чтобы были силы продержаться против демонов и одолеть их, и на том хорошо.       Зеницу, тренирующийся под руководством Томиоки, и наблюдающая за ними, сидя по пороге хижины, Незуко выглядели со стороны настолько обыкновенно и непримечательно, насколько это было возможно для местности посреди леса. Едва заметив возвращение Геньи и Санеми, Томиока завершил тренировку и отправил обрадовавшегося было Зеницу растопить очаг, а сам приблизился к ним, заглянув в ведро и удовлетворённо кивнув — выражение его лица при этом ничуть не изменилось, сохраняя безмятежность.       А вот Незуко, сложив застенчиво руки за спиной, шагнула из-под навеса хижины и любопытно вытянула шею, пытаясь разглядеть предсмертно задыхающихся в тесноте и тепле налитой воды рыб. Это было почти по-детски, и Санеми, сам от себя не ожидая, растерялся, потому что сейчас Незуко не оказалась рядом случайно, подметая, или вынужденно, как когда он вернулся с ночного дежурства и завалился спать в её присутствии с равнодушием человека, которого не интересовало ничего, кроме собственного восстановления. Сейчас она оказалась рядом осознанно, ведомая собственным желанием шагнуть в его сторону, заглядывая в ведро.       — Будешь? — не придумав ничего лучше, Санеми склонил голову и ухмыльнулся, рывком вытянув ведро перед собой — вода выплеснулась через край на землю, окропив край кимоно Незуко и тем самым заставив её отшатнуться. — Нет? — наигранно вскинул брови он. — А я-то думал, что раз людей ты не ешь, то, может, живностью не против полакомиться.       — Ты перегибаешь, — негромко одёрнул Томиока, в то время как Незуко хлопнула глазами раз-другой, а потом свела брови и фыркнула, отвернувшись, и это тоже было настолько вразрез с представлениями о демонах — настолько по-ребячески, настолько по-девчоночьи, настолько по-человечески, — что собственная ухмылка вдруг показалась Санеми чужеродной, намертво прилепившейся к губам, что не убрать даже при огромном желании. Рука дрогнула, но отнюдь не от усталости, и опустилась — ведро стукнулось Санеми о бедро, вновь выплеснув воду, и по штанине расползлось пятно, моментно начавшее липнуть влажной тканью к коже.       Внутри стало также хлипко — и это взбесило ощущением себя почти виноватым, чего Санеми не испытывал уже давно и испытывать снова не хотел. Закатив глаза, он развернулся и впихнул ведро Томиоке, а сам демонстративно отряхнул ладони, бросив:       — Я своё дело сделал — с остальным разделывайтесь сами.       Рефлекторно перехватив ведро, Томиока заглянул в него, с мгновение рассматривая рыб, а потом кивнул Генье, чтобы тот шёл следом, и устроился под навесом хижины, хладнокровно принявшись за разделку, будто ему доводилось бесчисленное количество раз отрубать рыбам головы, потрошить тушки и счищать летящую во все стороны чешую, которая налипала на руки, сколько не стряхивай.       Теперь рыбой пахло и от него. Оставалось дождаться, пока из хижины вернётся Зеницу, и припахать к разделке рыбы и его, чтобы никто не остался в стороне.

*

      Хотя Санеми, отдав господину Томиоке ведро с уловом, условно открестился от дальнейшего участия в готовке, он никуда не ушёл: привалился к стене хижины на достаточном расстоянии ото всех, чтобы сделать вид, что не имеет к происходящему никакого отношения, и в то же время иметь возможность искоса следить за каждым действием. Незуко это позабавило, пускай его отношение к ней и задевало, напрягая — мало ли, в этот раз он всего лишь выплёскивает на неё немного воды, а завтра, как в их первую встречу, попытается вновь спровоцировать её видом своей крови или того хуже. Подобное развитие событий никак не укладывалось в отданный Аманэ-сама приказ охранять и защищать Незуко, однако, испытав на себе единожды нрав Санеми, поверить в то, что это не повторится, было сложно.       Разделанные рыбьи тушки со шлепками летели в миску, принесённую Зеницу из хижины — не успел он выйти, вздыхая, что обжог пальцы, пока разжигал очаг, как господин Томиока отправил его обратно, и в этот момент Санеми в голос цыкнул, отведя взгляд и пробормотав, что можно было отправить Незуко, чтобы она была принесла хоть какую-то пользу, раз все столь яростно отстаивали необходимость любой ценой спасти ей жизнь. Эти слова заставили Незуко замереть спугнутым зверьком, ощутив, как по лицу, шее и ушам разлился жар.       Ей действительно хотелось быть полезной и нужной.       И когда в недостатке этой полезности её упрекал Санеми, то вдвойне обжигало смесью негодования и одновременно стыда, потому что он был последним, кто ждал чего-то от Незуко и тем более верил в её полезность, поэтому его упрёк был ощущением падения на самое дно.       Пока господин Томиока дочищал последнюю рыбную тушку, Генья сел на землю рядом, скрестив ноги, и принялся разрывать на мелкие клочки набранные в лесу растения, посыпая уже разделанные рыбины. Для Незуко травы пахли ярко и без того, а столько начать их рвать, вспарывая мигом начинающие истекать мутным соком листки, как её обоняние напрочь забилось переплетением душистых ароматов, что в носу засвербело — отвернувшись, Незуко по-кошачьи шумно резко выдохнула и потёрла нос тыльной стороной ладони, пытаясь вернуть себе чуткость.       Потом из какофонии запахов вырвался один — пронзительный, яркий, терпкий до настолько концентрированной прогорклости, что запах проник в самое горло, миражно осев на корне языка, а потом расползшись по всему рту, будто Незуко разом сжевала целый пучок. От перенасыщенности этим запахом в буквальности было не вздохнуть, а на глаза навернулись слёзы — пришлось часто заморгать, запрокинув голову, чтобы по щекам не потекли неуместные, неизбежно вызывающие вопросы слёзы. И всё равно запаха было слишком много. Чрезмерно едкий, он густым невидимым облаком обвился вокруг Незуко, точно намеревался задушить, а голубое безмятежное небо, ещё не окрасившееся в закатные оттенки, было тоже таким насыщенным, что между частыми взмахами ресниц начало слепить.       Слепить настолько, что в тесном соседстве с отвратительным прогорклым запахом это вызвало вспышку воспоминания, в котором полузабытый и звучащий до щемящего сердца родным женский голос сокрушался, что Незуко опять перепутала соцветия приправного кустарника с похожими соцветиями сорняка, и продукты теперь потрачены впустую, насквозь пропитавшись запахом и вкусом добавленной в них не той зелени.       Ладонь Незуко подхватила Генью под кулак, не позволяя рассыпать размельчённый цветок в миску с рыбой — она запоздало сообразила, что сделала это на чистом рефлексе защищать, не задумавшись о том, как этот жест будет выглядеть со стороны.       А выглядел он, судя по сразу переметнувшимся на неё пристальным взглядам, не внушающим доверия.       От подобного внимания пересыхало во рту, а мышцы деревенели сильнее, чем в самые лютые зимние морозы, когда пальцы без рукавиц коченели до такого состояния, что ни согнуть, ни разогнуть.       — О-оно я-ядовитое, — давясь собственным голосом на гласных и заходясь в заикании, выдавила из себя Незуко и робко улыбнулась, заискивающе заглядывая Генье в глаза в безмолвном извинении за свою порывистость и почти панибратское прикосновение, а он застыл, озадаченно уставившись на неё в первичном непонимании.       Затем распахнул глаза и поспешно отвёл взгляд, стушевавшись, когда раздался громкий, разорвавший по швам повисшую напряжённую тишину, смешок Санеми, от звучания которого у самой Незуко мурашки пробежали вдоль позвоночника. Они с Генью отдёрнули руки, прижав каждый свою к груди, а Санеми продолжил смеяться, качая головой:       — Вот дубина. Неужели даже демон, который не жрёт ничего, в готовке разбирается лучше тебя? — протянул он, выгнув с вызовом бровь и с иронией взглянув на досадливо скривившегося Генью. Незуко впервые видела его таким — похожим на обычного мальчишку, пристыженного старшим, чьё мнение ценит и чьего признания изо всех сил старается добиться. А Санеми не вёл себя как тот, кто способен подбодрить и поддержать, не говоря о многочисленных колкостях, которыми он осыпал щедро каждого, словно испытывал от этого удовольствие.       Стиснув зубы, Незуко свела брови и встала, развернулась и прошагала к Санеми с несдержанной почти демонической стремительностью, ощущая каждый шаг всей ступнёй. Оказавшись рядом, она вздёрнула голову, компенсируя их разницу в росте и едва удержавшись, чтобы не привстать на носочки. Взгляд горел — Незуко не видела своего отражения, зато чувствовала, да и дрогнувшая ухмылка Санеми, не ожидавшего от неё подобной прыти и решительности, подсказала.       Горло предательски стиснуло спазмом, не позволяя выпалить всю яростную тираду, что бурлила сразу множеством мыслей у неё в голове, и Незуко стиснула руки в кулаки, до боли вдавив ногти в ладони. Санеми определённо не был страшнее кого-либо из демонов, но он был единственным из охотников, кого Незуко откровенно опасалась, каждую секунду пребывания рядом физически ощущая его густую ненависть по отношению к себе.       Санеми оценивающе прищурился.       — Что-то хочешь сказать мне? — с неприкрытой издёвкой хмыкнул он.       Незуко понятия не имела, двигает ли ею накрепко вбитый в голову завет защищать людей, даже если эта защита от других людей и их нападок, или личная неприязнь к Санеми как к воплощению озлобленности. Значение имело только то, что этого хватило, чтобы она набрала полную грудь воздуха и медленно, с расстановкой, сводя к ничтожности заиканье, произнесла:       — Х-хватит вести с-себя так, — короткая фраза, на которую у Незуко ушло огромное усилие, заставило Зеницу громко охнуть и сразу зажать самому себе рот в страхе попасть под раздачу — несмотря на все аханья и заверения, что сделает для защиты Незуко всё, он не был настолько храбр, чтобы рискнуть сунуться под горячую руку Санеми. — Ш-Шинадзугава-сан с-старается изо всех с-сил, а в-вы… в-вы… — сказанное уже было самым долгим, что Незуко могла произнести после двух лет молчания — запас сил был исчерпан, и она, хватанув ртом воздух, затихла, сглотнув и постукивая взволнованно ногой по земле, сдерживая желание громко топнуть, выражая своё негодование хотя бы таким образом.       Лицо Санеми погрозовело. Теперь у Незуко сдавило плечи в предчувствии, что на неё накричат или попытаются убить вопреки задаче, наоборот, охранять, потому что она видела — все видели, — что вывела Санеми из себя. В заново повисшей тишине было оглушительно слышно, как зашуршал формой господин Томиока, привстав в легко уловимой готовности втиснуться между ними, и он почти бросился вперёд, когда Санеми сделал шаг по направлению к Незуко, сокращая расстояние между ними в ничто. Тело зазвенело тревожным порывом отступить, однако Незуко заставила себя остаться на месте и не опускать голову, хотя теперь они с Санеми стояли настолько близко друг ко другу, что он мог свернуть ей шею одним движением, если бы захотел.       — Меня не интересует, что думает обо мне демон, — неожиданно тихо произнёс Санеми. Голос его едва заметно угрожающе рокотал, опять вызывая у Незуко дрожь — и всё же она продолжала стоять, хмурясь и прикусив губу, болью возвращая себе самообладание. — Как только ты перестанешь быть настолько важной фигурой в глазах Главы — я первый снесу тебе голову. Не демону учить человека общаться с другими людьми.       Накричи он на неё, схвати за плечи и встряхни как тряпичную куклу — и было бы жутко в разы меньше, чем когда Санеми говорил негромко и вкрадчиво, почти ласково. В этом было нечто расчётливое и до крайности жестокое, дрожью распространяющее у Незуко внутри в пугающей уверенности в правдивости его слов.       — Перестаньте.       Господин Томиока всё-таки вмешался, выкинув руку между ними, а затем и вовсе вклиниваясь между и закрывая собой Незуко. Санеми на удивление не стал огрызаться или возражать. Вскинув руки, он демонстративно шагнул назад, чем невольно вызвал в той или иной мере вздох облегчения у каждого.       Незуко не хватало рядом Танджиро, чтобы обнял за плечи и привычно запричитал, засыпая вопросами, как она себя чувствует и не испугалась ли, а потом сыпля проклятиями в адрес Санеми. Из всех приставленных к ней для охраны охотников господин Томиока больше всех напоминал старшего брата, однако он им не был — нельзя было к нему привалиться лбом и выпросить ласки, поэтому Незуко также отшагнула и благодарно улыбнулась, склонив почтительно голову, после чего присоединилась к заметно притихшему и поникшему Генье и Зеницу, отвлекаясь вместе с ними на готовку: теперь они по очереди предлагали ей собранные травы, спрашивая, что можно добавить к рыбе, и от листика к листику у обоих возрастал почти ребяческий восторг от этой своеобразной игры в «угадайку» — даже сама Незуко вскоре совсем расслабилась и увлеклась, то и дело застенчиво прикрывая ладонью рот, чтобы приглушить тихий смех, прорывающийся каждый раз, когда Зеницу с гордым выражением лица упирал руки в бока и торжествовал, что выхваченная им из обшей кучи веточка оказывалась одобрена Незуко.       Только один раз она трепыхнулась, неестественно выпрямившись и едва не содрогнувшись от пробежавшей по позвоночнику липкого холодка, когда мимо прошёл Санеми, фыркнув вслух: «Детское сборище».       Непосредственно готовить взялся господин Томиока, уверенно расположившись у очага, что не подступиться никому другому — Зеницу опасливо с расстояния тянул шею в его сторону и жадно вдыхал аромат обжаривающейся в травах рыбы, трепеща ресницами и подкатывая глаза в предвкушении, а потом издавал громкий мученический стон под урчание своего же живота. Незуко это забавило. Она также вытягивала шею, аж привставая на носочки, с исключительно любопытством следя за тем, как быстро и складно господин Томиока переворачивал рыбные тушки, подхватывая их ровно так, чтобы не развалились, и ровно вовремя, чтобы аппетитная охровая корочка не превратилась в угольную пригарь.       Запах еды — горьковатая травянистая терпкость, пропитавшая рыбную мякоть — был для Незуко приятным, но не привлекательным. Рот не наполнялся слюной, а живот не подводило оттягивающей голодной пустотой, как было, если судить по вздохам и стенаниям, с Зеницу, вьющимся вокруг очага и господина Томиоки с видом, будто в любую секунду не то, что готовится, а прямо-таки грозится упасть в голодный обморок. Генья не проявлял своей заинтересованности настолько же открыто и эмоционально, однако тоже то и дело судорожно сглатывал, стоило ему потянуть носом и вдохнуть густой, наполняющий от пола до потолка всю хижину, аромат.       В этом всём было нечто домашнее. Незуко понимала, что это совершенно иллюзорное ощущение, но в то же время оно было таким родным, что защемило в груди.       Господин Томиока позволил Незуко помочь ему разложить порции, а потом они сидели все вместе и ели, за исключением самой Незуко, которая сидела, сложив руки на коленях, между Зеницу и господином Томиокой и с мягкой полуулыбкой наблюдала. Собственный вклад в ужин ей казался скромным и незначительным, вместе с тем наполняя радостью, что смогла пригодиться хоть в чём-то и хоть немного — в имеющихся обстоятельствах, когда приходилось бездейственно сидеть в хижине и избегать любого риска попасться кому-нибудь постороннему на глаза, эта кроха была Незуко принципиально важна. Напротив неё сидел Санеми, показно севший поодаль от всех и не поднимавший от тарелки глаз. Это было даже на руку — отсутствие каких-либо замечаний было всяко лучше едких. Как и ожидалось, он доел быстрее всех и, небрежно бросив через плечо, что прямо сейчас отправится на своё дежурство, ушёл.       Напряжение, моментально собравшееся внутри, отпустило Незуко, как только его тяжёлые шаги отдалились, сперва зазвучав иначе, когда Санеми ступил на улицу, а потом и вовсе стихнув.       — Шинадзугава, сегодня подежуришь в лесу. Я останусь здесь, — ровным, ничего не выражающим тоном велел господин Томиока, отставляя свою тарелку. Генья на миг замер, не донеся до рта кусочек рыбы, а потом кивнул и поспешно доел, подрываясь следом за Санеми, пускай ему и не было сказано приступать к дежурству сиюминутно.       Возможно, он рассчитывал успеть нагнать Санеми. Незуко не понимала, как можно тянуться к нему, но Генья, кажется, в этом нуждался и искренне был привязан к Санеми — значит, тому были причины. Наверное, в нём всё же было что-то хорошее.