умение дышать полной грудью

      Чистейшая злость, которую рождает негодование на несправедливость, раздражение на чью-то глупость, досада на сваливающиеся друг за другом проблемы и неудачные обстоятельства, всегда наполняет всё тело, вплоть до кончиков пальцев, пружинистой воздушностью, будто в любую секунду может разорвать изнутри, и вместе с тем — силой, клокочущей и бурлящей, и от её ощущения кружится голова, а мышцы зудят нетерпением выплеснуть её в действия.       А Санеми злость душила, беспощадно стискивая невидимыми пальцами горло и мучительно давя под кадыком, и рёбра трещали от того, как распирало и жгло в груди, потому что слова Незуко не просто его разозлили — они с размаху ударили прямиком по чему-то настолько глубоко внутреннему и насквозь нагноившемуся, оттого протяжно болящему, что оставалось только взбрыкнуться во вспышке этой ярости, лишь бы заглушить внезапный взрыв тоскливой боли. Испытывать боль от слов Незуко было до того мучительно, что Санеми не позволил себе даже осознать её, а мгновенно вспыхнул — быстрее, чем подожжённый сноп иссушённой до крайности травы, ведь полыхать от злости и всем своим существом желать заставить Незуко замолчать — неважно как и на сколько — было проще и в чём-то приятнее, чем переживать стремительное закручивание в тугую спираль всех без исключения внутренностей от каждого её слова и особенно — от не сказанного вслух «единственная семья». Незуко это не сказала и далеко не факт, что имела в виду, но Санеми машинально сам достроил этот подтекст и сам же с него взбесился, потому что всё в нём кричало о том, что нужно немедленно отторгнуть боль, выплеснуть её за края тела — переплавить в злость и перенаправить на Незуко как на виновницу, будто бы это она создала эту рану внутри него и вызвала боль, а не задела неаккуратно то, что и так всегда в нём было, только вечно заглушаемое.       Руки Геньи, кандалами цепко держащие под мышки, исчезли сразу же, как Санеми выволокли из жилища, и он рухнул, ощутимо приложившись спиной о землю — густой лесной ковёр ни на малость не смягчил падение. Небо было ещё достаточно светлым даже для сумерек, не говоря уже про вечер или ночь, а ещё выглядело обрывочными лохмотьями, теряясь среди густых верхушек деревьев, из-за которых вокруг стоял обманчивый полумрак. Когда наступит ночь, то станет совсем темно — эта мысль отрешённо проскользнула у Санеми в голове, гулко гудящей после удара затылком.       — Твоя несдержанность начинает переходить всяческие границы, — голос обманчиво казался спокойным, точно не было парой минут ранее возмущённых возгласов, но в спешном, почти сбивчивом темпе речи и твёрдости каждого звука, словно они припечатывали намертво, без труда угадывалось раздражение. То самое раздражение, которое про досаду и усталость разгребать бесконечный поток наваливающихся проблем. В иной ситуации Санеми ответил бы насмешкой, стремясь поддеть и лишний раз подчеркнуть, что для Томиоки нет места среди тех, к кому Санеми готов прислушиваться и уважать, но сейчас этот категоричный, в буквальности отчитывающий тон взаправду покорёбил, как заставляет поёжиться от неуютности чувство стыда.       Последнее, что Санеми ожидал от себя — это быть хотя бы немного пристыженным Томиокой.       Однако он действительно слишком часто выходил из себя из-за Незуко. Того хуже — выходил из себя по-настоящему, не обыкновенными жёлтожелчными порывами, когда раздражение вспыхивало и быстро погасало, превращаясь в азарт позабавиться чужим испугом и роптанием.       — Переживаешь, что она меня испугалась? — через силу натянув на лицо ухмылку, пробормотал Санеми, приподнявшись на локтях и с вызовом сверкнув глазами на Томиоку, у которого чуть дрогнули брови, выдавая недоумение, почти растерянность вернувшимся ехидством Санеми — ему, в свою очередь, приходилось старательно глубоко дышать, возвращая себе самообладание вопреки продолжающемуся болезненному скручиванию внутри от повторяющихся и повторяющихся в ушах слов Незуко.       — Нам нужно вести себя профессионально во время выполнения задания. Демоны могут сидеть на хвосте, а ты решил в это время устроить истерику, — шумно выдохнув и отведя взгляд, отрезал Томиока.       «Истерика» звучало унизительно и как будто вовсе не про Санеми, потому что он не мог приложить это слово к себе и ощутить как то, что встало на своё место и подошло по всем линиям, описывая его состояние. Оно липло к коже — настойчиво захотелось оттереть до красноты и ссадин, чтобы ни единой частицы этого слова не осталось на нём.       — Это, скорее, её привилегия. Как с цепи сорвалась, я-то просто шёл следом, когда она принялась читать мне нотации, — фыркнул Санеми и тяжело поднялся с земли, отряхиваясь от налипших листьев. Он всё также не называл Незуко по имени, а теперь и подавно не собирался этого делать. — Раз она тебе так нравится, то воспитал бы хоть, чтобы не кидалась на людей, — если злость пошла на спад, то это не значило, что Санеми полностью успокоился. Он отчётливо ощущал, как фантомно сочится яд с его языка и губ, выделяемый всё из той же тупой ноющей боли внутри, избавиться от которой — заглушить которую — можно было только надавив и ужалив со всей силы кого-то другого. По-прежнему только так и никак иначе, чтобы не захлебнуться самому.       Взгляд зацепился за Генью, поднявшегося в этот момент из жилища, и они встретились глазами. У него тотчас стиснулись зубы, а всё тело замерло, точь-в-точь оцепенев на несколько секунд перед тем, как Генья заставил себя преодолеть оставшиеся несколько ступеней и полностью выйти наружу.       — Воспитание нужно только тебе, — отрывисто произнёс он. В сбивчивой торопливости его речи без труда угадывалось желание побыстрее выпалить то, что давно вертится на языке, пока хватает духа.       Для Санеми это была пробоина слабости — всё равно, что сделать росчерк по мишени, указывая, куда лучше всего бить.       Собственно, с чего вдруг Неузко набрасываться на него с пылкими речами о семье и призывами ценить Генью? Какое ей дело до их взаимоотношений с Санеми?       — Наплакался ей о своей горькой судьбе, да? — скользнув языком по губам, хмыкнул Санеми. Он не отрывал взгляда от Геньи, который сперва нахмурился, изображая непонимание, а потом вскинул брови, удивлённый нападкой на себя, в то время как последний раз слышал от Санеми яростную ругань в сторону Незуко. — У меня и так не было надежд насчёт тебя, но то, что ты начнёшь прятаться за девчоночьей юбкой…       Причинять боль другому человеку, словно до упора вдавливая пальцы в незажившую мозоль, приносило странное надрывное удовольствие, потому что вместе с тем, как менялось в выражении лицо Геньи, затухало и отходило на задний план мучительное скручивающее ощущение из Санеми.       А потом всё пошло одним махом вразрез с привычным развитием событий, потому что Санеми оказался вновь лежащим на земле, сбитый с ног ударом Геньи — кулак врезался прямиком в скулу, и зазвенело не только в ушах, но и в кости, мелкой дрожью разнесясь по всему скелету. Санеми попросту не ожидал рывка и удара, поэтому покачнулся и рухнул. Несколько секунд понадобилось на то, чтобы суметь сфокусировать взгляд перед собой, а потом он метнулся и ответно сбил Генью с ног, сразу же усаживаясь сверху и встряхивая его за грудки. Кровь оглушительно громко застучала в висках, что физически чувствовалось, как сокращаются, раздуваясь и опадая, вены, а Санеми медлил с тем, чтобы вернуть удар, только тяжело громко дыша и скача взглядом по лицу Геньи, которое не выражало ничего и вместе с тем выражало всё — и сожаление, и торжество, и страх, и мольбу, и ещё множество чего-то, что Санеми не смог различить.       Устроить Генье взбучку, в буквальности выбив всю дурь и заставив мозги перевернуться, не вызвало бы колебаний в любой другой момент, кроме этого, когда он и не попытался вывернуться, позволив Санеми встряхнуть его и выглядя при этом, словно покорно примет любые последствия, и это заставляло чувствовать себя почти виноватым.       Проклятая Незуко, насколько бы сильно Санеми не злился и не хотел выбросить её слова из головы, точно ненужный хлам, всё-таки отравила его ими, потому что руки упрямо продолжали оставаться слабыми и не поднимались распалить драку сильнее.       Ни одним трепыханием не сопротивляющийся Генья должен был вызывать раздражение и презрение своей слабостью, но слова никак не желали собираться у Санеми на языке в насмешки или оскорбления или, на худой конец, в яростные, на грани ненависти, плевки. Внезапно его безвольность показалась едва ли не трогательной, ведь Генья был младшим братом — априори уязвимым и нуждающимся в защите и покровительстве старшего, сколько бы им не было лет.       — Шинадзугава, оба, хватит! — зато руки Томиоки были полны сил, когда он схватил Санеми за шкирку и сволок с Геньи. Можно было трепыхнуться в сопротивлении или развернуться и опасно клацнуть зубами, но Санеми не сделал ничего из этого — спавшая злость обнаружила в нём опустошение, протяжное и сосущее, напоминающее тоску. — Поверить не могу, что вы таки устроили разборки, — качнув головой, раздосадовано цыкнул Томиока. Хотя он и отпустил Санеми, отступать не стал и продолжил держаться между ним и Геньей, готовый в любой момент броситься их растаскивать. В этом уже не было надобности, потому что Генья сел и уставился в сторону, не подняв глаз на Санеми, который также отвёл взгляд и молчаливо отдыхивался. Это заставило Томиоку вздохнуть и покачать головой, кивнув сперва на Генью: — Ты иди обратно, будешь сегодня дежурить внутри. А ты — со мной снаружи, — обратился он к Санеми и нахмурился, когда не встретил никакой реакции. Лишь когда Генья с шуршанием поднялся и поспешил спуститься обратно в жилище, Санеми искоса проследил за ним взглядом, а потом тихо фыркнул себе под нос и отвернулся, не спеша сам подниматься — тело вдруг показалось набухшим и крайне тяжёлым, едва ли способным двинуться с места хоть на миллиметр.       Под очередной громкий вздох Томиоки, звучащий едва ли не укоризненно, Санеми поднялся и бегло отряхнул одежду — несколько листиков всё равно остались зацепившимися и тихо ломко шуршали при каждом движении. Рассматривал ли Томиока дежурство снаружи как наказание или как способ обезопасить всех, не имело значения, потому что при любом варианте Санеми предпочёл бы держаться подальше.       С него определённо хватит тесного сосуществования с другими людьми. Нужна передышка.

*

      Когда в жилище вернулся только Генья, взъерошенный, точно его по земле протащили, то Незуко всерьёз забеспокоилась. Воображение наскоро нарисовало, как ему влетело от Санеми, ведь последний раз, когда она его видела, он был в неописуемой ярости, словно находился на тончайшей грани от того, чтобы схватить её за горло и задушить, так что мог, наверное, позволить себе наброситься на Генью — на него уж точно — или на господина Томиоку.       — Они сегодня снова вместе будут дежурить снаружи, — пояснил он прежде, чем Незуко успела задать вопрос, пускай и не была уверена, что в ней найдутся ещё силы, чтобы поднять голос и вытолкнуть слова на язык и прочь с него. Повисла пауза — в буквальности протянулась между и провисла тяжестью насквозь мокрой ткани. — Незуко-сан, не нужно заступаться за меня перед Санеми, — Генья не смотрел на неё, заговорив. Звуки проваливались, потому что одновременно он обкусывал губы — там, где отрывалась кожица, они алели и начинали кровоточить, и Незуко смотрела на это загипнотизировано, хотя знала, насколько двусмысленно и едва ли не угрожающе это выглядит со стороны. — Всё в порядке, я привык. Такой уж Санеми, — уголки его губ судорожно задёргались в улыбке без намёка на искренность — это было что-то вымученное и старательно выдавленное, точно Генья уговаривал её или даже сам себя.       Это стало Незуко комом поперёк горло, потому что она в упор не понимала.       — Из-звините, — склонила она голову, сложив руки перед собой. Хотелось добавить, что ей до пронзительности жаль за причинённые неприятности и что она ни в коем случае не желала стать причиной лишней ссоры и увеличения пропасти между братьями, но челюсть свело, так что не получилось выдавить из себя ни звука, и Незуко просто стояла, не решаясь выпрямиться, пока Генью не выпалил, издав рваный короткий смешок:       — Не стоит, всё правда в порядке, — и вновь провисла пауза, когда Незуко со вздохом выпрямилась, не поднимая взгляд выше груди Генью, потому что смотреть ему в лицо вызывало жаркие приступы стыда. — Надо найти, чем отделить вашу часть от общей, — пробормотал он, переводя тему без попытки скрыть этот факт, и принялся перерывать оставшиеся от предыдущих обитателей вещи в поисках полотнища, которым можно было бы занавесить узкую низкую койку, по умолчанию, видимо, отведённую Незуко, как девушке.       Главным отличием этого жилища от прошлого было отсутствие окон — солнечный свет совершенно не проникал туда, и они, оставшиеся внутри, понятия не имели о том, насколько сильно стемнело или уже идёт глубокая ночь или потихоньку занимается рассвет. Время замедлилось и растянулось вплоть до ощущения полной остановки, и не было никакого ориентира, напоминающего о его движении. Это отчасти напоминало пребывание в ящике за спиной у Танджиро, разве что в несколько раз просторнее и не в одиночестве, хотя оба соседа Незуко вели себя настолько тихо, словно их здесь и не было: Генья расположился на ступенях у самого выхода, готовый первым встретить возможное нападение, а Зеницу забрался с ногами на вторую койку и втихомолку подгрызал что-то из мешочка, купленного во время их вылазки в деревню за припасами. Только этот звук — равномерное остервенелое «хрусть-хрусть-хрусть» — разбавлял окружающую густую тишину, потому что внешние звуки попросту не проникали в жилище.       Это было даже не скучно — это было откровенно тоскливо.       Если раньше по ночам Незуко могла смотреть в окно, наблюдая за движением теней, покачиванием деревьев и суетливым порханием насекомых, то теперь ей в буквальности было нечем занять руки, кроме как сложить чинно на коленях, а взглядом упереться в пустое пространство перед собой, хотя смотреть было откровенно не на что, ведь это было голые грубо обтёсанные стены.       Она будет поистине самой счастливой в мире, когда это задание, всё больше и больше напоминающее наказание, завершится.       В тишине собственные мысли становились громче и сформулированнее, потому что нечему и некому было их заглушать или отвлекать от них, не позволяя им никуда привести.       Теперь же Незуко впервые задалась вопросом: чего они ждут-то? Ояката-сама отдал приказ спрятать её от Мудзана и охранять со всей тщательностью, но не упомянул, сколько это продлится и чем будут заняты остальные охотники. Значит ли это, что её будут прятать и перепрятывать до тех пор, пока не получится избавиться от Мудзана? Но сколько это займёт, учитывая его силу, хитрость и почти неуязвимость? И справятся ли оставшиеся Столпы и охотники с ним, если до сих пор не удавалось справиться?       Выяснилось, что всё это время Незуко была в неведении относительно своей судьбы, позволив себе стать лягушкой, посаженной в кастрюлю, огонь под которой может зажечься, а может и нет.       Сглотнулось с трудом, как через ком — она утвердилась в мысли, что нужно задать все эти вопросы господину Томиоке, и время в жилище сдвинулось с ощущения мёртвой точкой, потому что теперь, сверля взглядом пространство, Незуко гоняла вопросы по кругу, оттачивая их формулировки и беззвучно шевеля губами в репетиции, чтобы не сбиться ни на едином слоге.       Интересоваться своей судьбой — это, кажется, про сознательность, присущую исключительно людям черту.       Незуко гордилась собой. Мысленно она уже столько раз задала господину Томиоке все вопросы и даже проиграла варианты ответов и собственных реакций на каждый из них, что была уверена в том, что справиться с воплощением этого в реальность, пока дверь не скрипнула, а задремавший было Генья не встрепенулся, звякнув полуобнажённым клинком в готовности отбиваться.       Солнечный свет упал на лестницу и слабой дымкой пробрался под потолок, и вспыхнувшее было во всех напряжение надрывно задрожало в каждой мышце, а потом отпустило, потому что следом раздались шаги и голос господина Томиоки, ровно сообщившегося, что ночь прошла спокойно. Таким же невозмутимым тоном он, должно быть, сообщил бы и о нападении, однако убеждаться в этом на деле не хотелось.       А ещё он был один. Санеми не пришёл вместе с ним.       — Шинадзугава изъявил желание дежурить и днём, — объяснил господин Томиока, когда Генья свёл брови и вытянул шею, заглядывая ему за плечо и бегая ищуще взглядом. Хотя реплика была закончена, губы господина Томиоки оставались приоткрытыми и даже дрогнули, точно он собирался сказать что-то ещё, но передумал, зато скользнул глазами по жилищу и остановился на Незуко, которую от этого прошибло и жаром, и холодом одновременно. Не имело значения, был ли в этом подтекст, потому что она с лёгкостью додумала его сама. Додумывать и не надо было — каждый помнил, при каких обстоятельствах они разделились на дежурство.       — Шинадзугава-сан и не позавтракает? — удивлённо спросил Зеницу, вскинувшись от сумок, в которые успел едва ли не с головой зарыться, перебирая припасы, и все взгляды разом перескочили на него, заставив раскраснеться от такого пристального и неожиданного внимания к себе.       Господин Томиока первым отвёл взгляд и пожал плечами, спускаясь по лестнице, чтобы перехватить одну из сумок и также сунуть в неё руку.       — Думаю, он способен о себе позаботиться, — негромко выдохнул он, извлекая яблоко, и покрутил его в руках, не спеша откусывать.       Слова, крутившиеся у Незуко на языке и поблёкшие при появлении господина Томиоки в одиночестве, теперь испарились с него окончательно, потеряв всякий смысл, когда её по новой окутало чувство вины — плотное и не пропускающее сквозь себя воздух, чтобы сделать достаточно глубокий вдох. Своей яростной тирадой она наивно рассчитывала воззвать к совести и семейным чувствам Санеми, заставив его — сказочно — моментально раскаяться в своём поведении, извиниться перед Геньей и исправиться, но на деле всё раскрутилось именно так, как и должно было логически.       А именно — он решил избегать раздражающие факторы. Видимо, Незуко — в первую очередь.       Чувствовать себя виноватой ей не нравилось. Это душило и не давало думать ни о чём другом, кроме как о множестве невидимых верёвок, туго перехвативших и сдавливающих грудь до того, что дышать становилось не просто невыносимо, но и больно.       Как только осталась в одиночестве — остальные выбрались наружу, наслаждаясь теплом солнечного света и свежестью не спёртого воздуха жилища, — Незуко скользнула к сумкам с припасами и торопливо закопалась в них, то и дело бросая взгляды на лестницу и дёргаясь от каждого шороха. Она понимала, что если застанут, то возникнут вопросы, и, пускай в её намерении не было ничего плохого или опасного, отвечать на них никак не хотелось. Схватив пару яблок и спрятав их в рукавах, Незуко высунулась из жилища, осматриваясь по сторонам — на несколько секунд она зажмурилась, привычно задерживая боязливо дыхание от прикосновения солнечных лучей к коже. Затем выскользнула наружу и, пользуясь тем, что в её сторону не смотрели, торопливо скрылась среди деревьев.       Вряд ли Санеми решился уйти далеко от их местоположения, как бы сильно не желал избегать взаимодействия.