умение дышать полной грудью

      Ояката-сама действительно распорядился, чтобы Незуко переместили в другое убежище. Чутко склонив голову к заходящемуся хриплым карканьем ворону, Томиока внимательно выслушал ответ — выражение его лица не менялось ни единым мимическим вздрагиванием, поэтому никто из наблюдающих со стороны охотников не мог понять, каков ответ Главы, пока Томиока сам не озвучил его, едва сведя обеспокоенно брови, что между ними даже малейшей морщинки не пролегло.       В имеющихся условиях, когда существовал риск того, что демоны активно рыщут в поисках Незуко, перемещать её, особенно на большое расстояние, было трудной задачей, и это был первый раз, когда у Санеми проскользнула мысль, что её способность ходить под солнцем, точь-в-точь человек, была действительно на руку — сделай они решительный рывок, то сумеют перевести её за день, пока демоны боязливо забились в свои тёмные углы. Томиоке пришла в голову та же мысль, раз он сразу же велел собираться и выдвигаться — ворон прилетел на рассвете следующего дня после того, как Санеми наткнулся на демона, так что они успели пережить ещё одну ночь, совершенно тихую, как и все предыдущие, и оттого вдвойне тревожную.       — Перемещаться такой многочисленной группой может привлечь ненужное внимание, — пробормотал Томиока, наблюдая за тем, как по его приказу Генья, Зеницу и Незуко спешно наводили в хижине изначальный беспорядок многолетне заброшенного жилища. — Возможно, нам стоит разделиться и прийти к убежищу с разных сторон?       Санеми, сидящий прямиком на земле под стенами хижины, недоумённо покосился на Томиоку, который, кажется, всерьёз пытался посоветоваться с ним — единственным, кто находился рядом и мог слышать его рассуждения, потому что все остальные были в хижине и слишком увлечены своим делом, чтобы попросту услышать.       — Лишняя суета, — медленно облизнув губы, качнул головой Санеми. — Кроме неё, — называть Незуко по имени он по-прежнему избегал, потому что наделение кого-то именем было про его очеловечивание, — никто из демонов не может ходить под солнцем. Ну, насколько мы знаем. А люди Мудзану не служат, чтобы донести.       — Насколько мы знаем, — задумчиво выдохнул Томиока, прикусив губу и следя за тем, как вышедшие из хижины Зеницу, Генья и Незуко принялись разрушать аккуратно подметённый в кучи лесной настил, возвращая и территории вокруг хижины прежний нежилой вид.       — Насколько мы знаем, — согласно скрипнул зубами Санеми, поднявшись с земли, и отряхнулся от пыли и налипших к форме листьев. — Идти пора, если хотим успеть до заката, — буркнул он, дождавшись, пока всё вокруг лишиться следов их пребывания здесь.       Томиока кивнул и подозвал своего ворона, с уже знакомой расстановкой слов объясняя ему, куда они направляются, после чего отпустил его в небо, чтобы указывал путь. Проследив за тем, как тяжело захлопал крыльями ворон Томиоки, взлетая, Санеми цыкнул и подозвал своего, велев ему лететь рядом, памятуя о том, что старый ворон нередко забывал передавать сообщения, так что и перепутать направления, заведя их в глушь, ему ничего не стоило.       — Очень предусмотрительно с твоей стороны, — отметил Томиока, проследив глазами за тем, как ворон Санеми быстро догоняет его, поравнявшись вскоре в полёте с ним. Это не было открытой признательностью, но не было и холодным сарказмом, поэтому Санеми остался доволен собой — быть преуспевшим хотя бы в такой мелочи было значимо. Не в глобальном смысле, но значимо, по отношению к Томиоке, который всегда казался для Санеми чересчур задравшим нос — тем более.       Когда они проходили мимо оживлённо шумящей деревушки, то Томиока замедлил шаг и задумчиво свернул в ту сторону шею, а спустя некоторое время после того, как они её прошли, вовсе остановился и качнул головой, точно спорил с собственными мыслями. Санеми эта картина даже позабавила — настолько выглядело живо для обычно малоэмоционального Томиоки.       — Думаю, стоит запастись едой. Неизвестно, какие условия с добычей пищи будут на новом места, — пояснил он, когда на него уставилось сразу несколько недоумённых взглядов. — Зеницу, Генья, вернитесь в деревню и займитесь этим. Только не слишком долго, и сразу догоняйте.       Краем глаза Санеми заметил, как при этих словах поначалу нахмурилась, а потом заметно поникла Незуко, опустив взгляд и вздохнув. Она словно бы расстроилась — даже внутри собственной головы, не озвученное вслух, это предположение звучало дико, потому что на ум не приходило ни одной весомой причины того, с чего бы ей расстраиваться тому, что Томиока поручил Зеницу и Генье вернутся в деревню за припасами. Страх остаться менее защищённой? Переживание, что они слишком сильно отстанут и не успеют нагнать до ночи, а то и вовсе заблудятся? Или…       Неизвестность того, какие условия ждут их на новом месте, подразумевала, что также не гарантировано наличие места для готовки, что, в свою очередь, подразумевало покупку уже готовых блюд или продуктов, пригодных для пищи без приготовления. Могло ли это значить, что Незуко расстроилась из-за гипотетической невозможности больше проявить себя по-человечески, вновь подсказывая, что из окружающих растений пригодно в еду?       Санеми провёл ладонью по лицу, потерев глаза, и фыркнул себе под нос, потому что подобное предположение было чрезмерно замысловатой мыслительной цепочкой даже для него, не говоря уже о Незуко, которая и два слова едва могла связать.       Это было до абсурдного простое поручение, в котором Зеницу всё равно сумел снова найти повод для горестных вздохов, уверяя, что ничего не понимает в выборе продуктов, а потом сокрушаясь, что надорвётся, неся припасы для такого большого количества человек, хотя их было всего четверо, не считая не нуждающейся в еде Незуко, да и в огромных запасах еды они не нуждались. Его за руку уволок Генья, перехватив брошенный Томиокой кошелёк, и голос Зеницу быстро смолк — очевидно, он смирился с неизбежностью выполнения этого поручения.       И стало поразительного тихо.       Санеми взаправду удивился открытию, что весь фоновый шум создавали, в основном, они — крайняя болтливость и эмоциональность Зеницу, его мельковые перепалки с бесящимся на эту нарочитую и зачастую ничем не оправданную драматичность Геньей и, собственно, стычки Геиьи с самим Санеми, который в такие моменты не особо умел держать громкость своего голоса в узде, позволяя себе и порыкивать, и отрывисто пренебрежительно хохотнуть, и прикрикнуть.       Несколько секунд они стояли, вслушиваясь в эту тишину. Ни клёкот птиц, ни старческое натужное поскрипывание качаемых ветром деревьев — ничто не было достаточно громким, чтобы восполнить эту внезапную бесшумность, образовавшуюся вместе с уходом Зеницу и Геньи.       — Идёмте, — наконец, кивнул Томиока и первым двинулся вперёд.       — Надеюсь, эти оболтусы успеют догнать нас до вечера, а то солнце-то всё катится и катится, — проворчал Санеми, недобро зыркнув наверх. Небо было ясным — чистейшая светлость без единого облачного клочка или мрачных предгрозовых теней. Такое небо должно быть кристально-голубым, едва ли не прозрачным, будто выдутым из цветного стекла — таким было небо в его детских воспоминаниях, вызывать которые в памяти было каждый раз страшно, потому что, казалось, они меркли, а цвета, и без того смутно воспоминаемые, блёкли и блёкли со временем, и обнаружить их в один раз полностью посеревшими было всё равно, что выпустить из пальцев кончик нити, соединявшей Санеми с чем-то уже далёким, но бесконечно ценным. Солнце действительно было высоко, создавая иллюзию, что день всё длится и длится и времени полно, хотя ещё немного — и оно начнёт крениться потихоньку в сторону заката.       — Осталось совсем немного пройти, так что они вполне успеют, — отозвался Томиока, также запрокинув голову и прищурившись, высматривая своего ворона на фоне безукоризненного неба. До этого он время от времени мелькал чёрным росчерком, направляя, но делать это слишком часто было опасно, чтобы всё же не привлекать подозрительное внимание к себе, так что, промелькнув по небу, они прятались среди деревьев в ожидании, когда подойдёт черёд вновь показаться. Прошла минута, две, три — ворон Томиоки не появился, и тогда Санеми окликнул своего, не сумев удержаться от самодовольной ухмылки украдкой, когда вороны, наконец, показались, вдвоём покружив в небе впереди и затем снова скрывшись.       Всё то время, что они шли, Незуко оглядывалась, несколькосекундно вглядываясь в пейзаж, словно Зеницу и Генья могли затеряться среди деревьев и быть не замеченными. Краем глаза Санеми следил за этими её постоянными огладываниями, напоминающими птичью тревожную суету, и прикусывал время от времени щёку, чтобы не отпустить остроту.       Она всё же беспокоилась, что Зеницу и Генья не смогут их нагнать? Или ожидала в любую секунду нападения, хотя и знала, что днём со стороны демонов это невозможно? Расслышала подозрительные шорохи, издаваемые не демонами, а злонамеренными людьми?       Санеми раздражало то, что Незуко вела себя по-человечески суетливо, а он не понимал, чем это обосновано. Раздражал сам факт, что он задумывался о мотивации её поступков, потому что у демонов не могло быть никакой иной мотивации, кроме как сожрать человека или по-раболепски выполнить приказ Мудзана из страха перед его силой или из желания получить возвышение, поэтому, задаваясь всем этими вопросами Касательно Незуко, Санеми чувствовал, что как будто даёт ей шанс стать в его глазах более человечной.       Допускать это было нельзя.       Зеницу и Генья нагнали их, нагруженные припасами, во время короткой остановки возле ручья, когда Томиока принялся наполнять доверху фляги, а Санеми пил прямиком из ручья, зачёрпывая воду рукой и расплёскивая бóльшую часть по пути до губ. При их появлении Незуко, сидящая на камне с чинно сложенными на руках коленях, встрепенулась и расплылась в улыбке, приветственно помахав. Санеми при виде этого фыркнул, разбрызгав воду вокруг, и насильно заставил себя отвести взгляд, умываясь в надежде, что это освежит и поставит на место мысли.       Какая, в конце концов, разница, о чём думает и переживает демон.

*

      Новое убежище оказалось наполовину утопленным в земле и со стороны смотрелось как маленький пригорок — обыкновенная вспученность почвы, ничем не выдающая в себе жилище, похожее на бывшую обитель какого-нибудь отшельника. Несмотря на то, что вся внутренность была обита деревом, это не скрывало резкий землянистый запах, ударивший Незуко в нос с первых же секунд, как вошла. Машинально она обернулась, ожидая встретить взаимную неприязненную реакцию на этот запах у Танджиро, и сердце сдавило тоской — такой сильной, что, померещилось, всмаделишно несколько верёвок перекрестились между собой, обхватив его, и с максимальной силой стянулись, стиснув до невозможности сделать вдох.       Незуко знала, что Танджиро восстанавливался в поместье Бабочки. Знала, что если бы он мог, то обязательно присоединился к её охране без малейшего колебания.       Был ли он в курсе того, где сейчас Незуко и что с ней? Или его держат в неведение, чтобы не кинулся следом, едва придя в себя?       Теперь сдавило не только сердце, но и всю грудь, что фантомно заскрипели рёбра. Незуко не было плохо в окружении охотников, которых к ней приставили, но отсутствие Танджиро, который изначально был близким и родным, а за последние годы стал попросту единственным близким и родным, было похоже на сквозную дыру внутри, где-то на уровне живота — неосознанно Незуко потянулась и обняла себя обеими руками, пытаясь закрыть эту дыру, не имеющую ничего общего с физическим.       — Чего застыла? Дай пройти, — раздался позади неё недовольный голос Санеми. В другой раз Незуко вздрогнула бы и послушно поспешно отскочила в сторону, но сейчас, когда внутри неё с неожиданной силой разболелась тоска по Танджиро, звучание голоса именно Санеми перемкнуло её, заставив стремительно развернуться и выдохнуть с такой гневностью, что раздуло ноздри. Пальцы сжались в кулаки — заострённые кончики ногтей впились в ладони, угрожая пропороть кожу, однако боль не имела никакого значения.       Моргнув, Санеми медленно приподнял брови. В этом жесте была такая концентрация снисходительности, словно его вовсе не выбила из колеи резкая перемена настроения Незуко, а лишь немного неприятно удивила, так что Незуко разозлилась ещё больше, потому что эта снисходительность была во всём, как он себя вёл с другими людьми, будто считал себя априори безоговорочно лучше любого. Память, цепкая относительно того, что было после обращения в демона, тут же подсунула каждый эпизод, когда Санеми пренебрежительно или откровенно грубо обращался с кем-либо — и на первый план выбрался Генья, который при всей своей хмурости и трудностях в проявлении добродушия вился вокруг Санеми, точно неуклюжий щенок, а в ответ не получал и пятой доли того же — не получал вообще ничего, кроме огрызаний при самом удачном исходе и оскорблений в моменты, когда Санеми был сильно не в духе.       Это безразличие к чьей-то любви показалось кощунственно убийственным на фоне протяжного чувства одиночества и отчаянного скучания по Танджиро.       И вместо того, чтобы покорной тенью шмыгнуть в угол землянки, Незуко решительно шагнула вперёд, напирая на Санеми, который вовсе не собирался делать шаг назад, поддерживая дистанцию — выражение его лица, наоборот, приобрело заинтересованный оттенок, как будто ему стало любопытно, что затевается и как оно разовьётся.       — Как… как м-можно… н-настолько не цен-нить того, кто… кто… — Незуко перестало хватать воздуха. Она громко сглотнула и учащённо задышала, ещё сильнее стиснув кулаки — напряжение из рук распространилось по всему её телу, заставляя мышцы натянуто задрожать. Слюна тяжело скользнула вниз по гортани.       — Это ты про себя, что ли? Я всего лишь сказал тебе подвинуться. О, или я забыл слово «пожалуйста»? Значит, демоны такие чувствительные до соблюдения этикета? — иронично хмыкнул Санеми, скрестив руки на груди. Он не воспринимал Незуко всерьёз — об этом говорил тон, вальяжное положение тела, спокойный взгляд, не метающий молнии. Ни в один из раз, когда Незуко проявляла себя и пыталась дать Санеми мало-мальский отпор, он не считал её способной сделать это и лишь забавлялся потугами выдавить из себя полноценные реплики, как это пытаются сделать дети.       Пускай Незуко лишилась множества своих человеческих черт или воспоминаний, которые только смутными, плохо различимыми образами всплывали в голове, но она определённо не была беззащитной, беспомощной или неполноценной, чтобы не воспринимать её всерьёз.       — Ш-Шинадзугава-сан ваша… ваша сем-мья, а вы… вы… — теперь грудь сдавило по-настоящему, потому что говорить и одновременно ровно дышать оказалось сложнее, чем думалось. — Н-надо цен-нить свою… сем-ью, — выдохнула Незуко и на секунду прикрыла глаза, выдохнув, а всё натяжение в мышцах пропало. Она хотела сказать много больше, суметь сложить каждое своё чувство в обточенные строго по форме, идеально передающие смысл слова, однако до сих пор этот навык оставался недоступным. Со временем Незуко обязательно восстановит умение говорить и выражать свои мысли — это желание оформилось внутри отчётливым импульсом, источающим тепло, как согревает обыкновенно людей заветная мечта, и Незуко прижала ладонь к груди, поражённая тем, с какой силой это желание забилось в ней, проникнув в самое сердце, точь-в-точь запустив его заново.       Это чувство стоило осмыслить, остановившись в моменте и пристально осмотрев со всех сторон, упиваясь излучаемым теплом и напитываясь им, однако у Незуко не было такой привилегии, потому что по-человечески сильное пульсирующее желание зародилось в наименее подходящий для его осмысления момент, когда лицо Санеми окаменело — только челюсть опасно дёрнулась.       — Вроде бы, я уже говорил, что не демону меня учить, — низким, неприкрыто угрожающим тоном произнёс он, и живительное тепло, которое Незуко с трепетным восторгом зажала в груди ладонью, вздрогнуло, как хрупкий лепесток пламени, и замерло. В отличие от прошлой их стычки, Санеми не двинулся и даже не качнулся в сторону Незуко — тогда они оказались бы вжатыми вплотную друг в друга, а дышать стало бы вовсе нечем, потому что воздух между ними и без того загустился. — Что ты знаешь о семье, а? Что ты знаешь о моей семье? То, что с тобой носятся, как с невиданным сокровищем, не делает тебя по-настоящему особенной, уяснила? Хорошее отношение, знаешь ли, надо заслуживать, а он, — кивок в сторону Геньи, застывшего позади Санеми в ожидании своей очереди спуститься в жилище, — пока что не сделал ничегошеньки настолько выдающегося, чтобы я его зауважал. А ты — и подавно. Ты буквально последняя, кого я зауважаю, единственная, у кого на это ничтожное, невозможное количество шансов! — Санеми выплюнул эти слова ей в лицо и, наконец, шагнул навстречу, уничтожая расстояние между ними и едва не врезаясь в Незуко — уберегло исключительно то, что стоящие позади него Генья и господин Томиока рывком метнулись вперёд, обхватив его за плечи и удержав на месте, а Незуко отшатнулась и шлёпнулась на пол, не рассчитав ширину шага и не удержав оттого равновесие.       Этот момент до жути напоминал их первую встречу, когда Незуко во всей развёртке увидела непоколебимую ненависть Санеми к демонам и напрямую на себе ощутила всю отчаянность его стремления их уничтожить вне зависимости от истории каждого отдельного, будь она кровавой и беспощадной или до пронзительного трагичной.       Санеми рванулся несколько раз, разъярённо рыча, а потом господин Томиока пропихнулся мимо, оказываясь перед Незуко и закрывая её собой, и толкнул его в грудь, заставляя покинуть жилище. Взгляд Незуко зацепился за ничего не выражающее лицо Геньи, который перехватил Санеми под руки, буквально выволакивая под этот толчок наружу. Следом выскочил господин Томиока, и до слуха Незуко донеслось его неожиданно гулкое, гневное:       — Угомонись, Шинадзугава! Ты совсем себя в руках держать не умеешь?!       Даже господин Томиока вышел из себя. По её вине. Незуко не стала вслушиваться в то, что происходило снаружи — не была в состоянии вслушаться, оглушённая настоящим испугом. Она отвыкла испытывать яркие переживания и пошла у них на поводу, как опьянев, и это привело к взрыву. Если вдуматься, то всё то время, что они впятером провели бок о бок, Санеми вёл себя довольно сдержанно, по сравнению с тем, что произошло сейчас. Незуко хватало наблюдательности, чтобы изначально понять, что он не терпел нравоучений и был крайне вспыльчивым, но до этого момента оно не выходило из-под контроля настолько. Санеми отреагировал, словно её слова не просто задели за живое, а зацепили рыболовным крючком глубоко в рану и потянули — подобным образом бесится едва попавшее в капкан животные, с яростью воя от боли и слепо мечась из стороны в сторону в отчаянных и при это абсолютно тщетных попытках освободиться.       — Не обращай внимания. Он быстро перебесится, — криво дёрнул одним уголком губ Генья, спустившись в жилище, и протянул Незуку руку, помогая подняться — лишь когда его ладонь мелькнула перед глазами, она сообразила, что так и сидела на полу всё это время, стараясь осмыслить произошедшее. Ладонь была тёплой, сухой и мозолисто-жёсткой — Незуко послушно схватилась за неё, крепко сжав и пружинисто встав, но отпускать не спешила, тревожно всмотревшись в лицо Геньи. Он никогда не отличался нарочито дружелюбной внешностью, а в это мгновение выглядел настолько подавленным, что стало ещё виноватее.       Незуко ни за что не хотела никого расстраивать и делать плохо.       — Из-звин-ните, — выдавила она, заикаясь пуще прежнего от того, что и без того сильно много говорила для своего обыкновения, и одновременно от разъедания изнутри чувством вины. Осознавать и переваривать такое множество событий и чувств было сложно, поэтому на помощь приходило интуитивное улавливание чужих настроений, как маленькие дети считывают в изменившихся интонациях родителей причины забеспокоиться.       Генья разомкнул губы и набрал полную грудь воздуха.       Потом выдохнул, повторил кривую улыбку и пожал плечами, высвободив ладонь из ладони Незуко:       — Обычное дело.       Не нужно было быть человеком с полным багажом памяти и опыта человеческой жизни, чтобы догадаться, что изначально он собирался сказать что-то иное.       — Пойду гляну, как там, а то Зеницу чуть в обморок не хлопнулся, когда Санеми едва ему не заехал, — спустя неловкую паузу промычал Генью и спешно выскочил на улицу, а Незуко проводила его взглядом не успев даже кивнуть, хотя едва ли её согласие было нужно — совсем не было нужно.       Если у Незуко тема семьи ныла с тоскливой протяжностью нехватки ощущения себя любимой и важной, пока рядом не было Танджиро, то у Санеми она словно болела безнадёжной занозой, настолько долго находящейся глубоко внутри, что успела накрепко врасти в ткани.       И своей попыткой пристыдить и воззвать Санеми к человечности Незуко лишь побередила её — бесцеремонно и неаккуратно, потому что сунула руку в чужую душу вслепую, не научившись перво-наперво толком в них разбираться спустя годы отсутствия касаний вовсе.