Глава 8. Крепко сомкнутые цветки
29 апреля 2023 г., 23:01
Зеницу притащил букет — целую охапку разномастных цветов, от мелких токкобана и космей до аляпистых подсолнухов, не успевших толком раскрыться, и вид их сомкнутых соцветий, наверняка ещё светло-зелёных и нежных, вызвал у Санеми внутри скрежетание — протяжное и пронзительное, словно кости взаправду проржавело свело, пока он наблюдал за тем, как Незуко запрокинула голову и замерла, растерянно моргая, когда Зеницу приблизился и сунул букет ей едва ли не под нос, выглядя при этом таким сияющим, словно это был редчайший и ценнейший трофей.
— Незуко-чан была такой грустной, что я решил собрать для неё самый-самый красивый букет! — объявил он с такой громкостью, что услышать мог каждый присутсвующий, и Санеми не удержался от того, чтобы покоситься на Незуко, отслеживая её реакцию: разомкнув и сложив губы в беззвучном «о», она несколько мгновений смотрела на Зеницу, а потом медленно перевела взгляд на букет и вытянула шею, учащёнными глубокими вдохами потягивая запах, после чего подхватила букет, удерживая его, и улыбнулась, прикрыв глаза.
Совершенно как человек.
Споткнувшись об эту мысль, Санеми шумно втянул носом воздух и отвернулся, нарочито уставившись в сторону леса, успевшего стать ненавистным в своей непоколебимой тишине — пускай очередное появление демона в окрестностях и стало бы причиной очередного перемещения, оно также растормошило бы, потому что дни уже сливались в сплошную чёрно-белую полосу чередования дня и ночи.
Они с Незуко не обменялись ни словом с того дня, когда она в одиночку выбралась из укрытия, чтобы принести ему яблоки, и это не должно было задевать, потому что они и до того не особенно общались, однако по непонятной самому ему причине это подчёркнутое избегание друг друга заставляло внутренне кипеть и стискивать зубы, пока вокруг тела от головы до ступней закручивалась злость при виде того, как она разговаривала с Томиокой, Геньей или Зеницу — со всеми ними, кроме Санеми.
И это было обыкновенно, ведь каждое их взаимоодействие всегда начиналось исключительно с его желания задеть и дёрнуть до боли, чтобы напомнить Незуко о её месте и роли.
Санеми не планировал игнорировать её — по крайне мере, не собирал это определённым замыслом в голове и не взвешивал как решение, пока сидел в лесу и гипнотизировал взглядом яблоки, словно мог через расстояние забраться к ним под кожуру и рассмотреть нутро или вовсе узнать, с какими мыслями и чувствами Незуко их несла, потому что её мотивация сделать это оставалась для него загадкой. Оно само так вышло, когда Санеми вернулся ко всем и обнаружил, что на языке не формируется ни единого слова в её сторону, и даже раздражение, моментально вспыхивающее внутри только при виде её лица, особенно улыбающегося, в тот день никак не проявило себя, и на мгновение всерьёз проскочила мысль, что яблоки, которые он всё же решился съесть, когда в животе до невыносимого голодно потянуло, были отравленными, притупив его реакции, но и она не сумела вызвать привычного всплеска злости, чтобы накинуться на Незуко с обвинениями.
А немного позже Томиока обронил, что она втайне выбралась на прогулку по лесу, и это объяснило и опущенный в землю взгляд, и ссутуленные плечи, и подчёркнутую беззвучность, с которыми Незуко отсижилась в углу жилища, когда Санеми пришёл на ужин, сдавшись под завываниями Зеницу, явившегося ровно в тот момент, когда он дожёвывал последнее яблоко и едва не поперхнулся в попытке как можно скорее проглотить полупрожёванный кусок при мысли, что Незуко могла вернуться и застать то, как он принял её подачку.
Смягчала ситуацию и тягу к самоуничижению за это только напоминание себе же, что принесённые ею яблоки — это часть запасов, которые они покупали в деревне по пути в новое убежище, так что они неизбежно были бы съедены им или кем-то другим из охотников.
— Незуко, ты умеешь плести венки? Можно сплести из них венок, чтобы ты точно была самой-самой красивой девушкой на свете! — с неугасающим энтузиазмом воскликнул Зеницу, весь сияя при виде того, что Незуко приняла букет, зарываясь в него носом и не переставая делать вдох за вдохом, ловя аромат.
Фыркнув себе под нос, Санеми закатил глаза, а когда увидел, что Незуко кивнула спустя пару мгновений, то в животе скрутило, словно все органы сплющились и втесную прижались друг ко другу при виде того, как Зеницу, встрепенувшись и рассиявшись ещё сильнее, тут же сел на землю рядом, пододвигаясь к ней настолько близко, что бёдра и локти соприкоснулись, задевая друг друга.
Это было уже чересчур.
Краем зрения заметив, как Томиока отошёл к деревьям и поднял руку, позволяя ворону опуститься, вцепившись коготками в рукав формы, Санеми без долгих размышлений оттолкнулся от земли, пружинисто поднимаясь из тени дерева, под которым расположился, и поспешил следом за ним — кровь застучала в висках болезненной пульсацией, а каждый шаг впечатывался в землю с такой силой, что начали болеть ступни, а вверх по ногам, прямиком через кости, зазвенело.
— Есть новости? Может, мы уже можем свалить отсюда и вернуться к выполнению своих прямых обязанностей — например, охоте на демонов? — скрестив руки на груди, с хмыканьем привалился он к дереву и выгнул бровь, следя за тем, как Томиока развернул послание и молча, словно и не слышал вопроса, вчитался в него. В иное время Санеми не стерпел бы, в голос фыркнув и окликнув с нарочитой грубостью, а сейчас шумно выдохнул и покрепче сжал перекрещенные руки, что затрещали рёбра.
Необходимость отвлечься, перестав цепляться взглядом и мыслями за то, до чего тошнотворно общались между собой Зеницу и Незуко, была сильнее нежелания лишний раз общаться с Томиокой.
— Про Мудзана никаких новостей, а активность демонов заметно снизилась. Возможно, они намеренно затаиваются, чтобы притупить нашу бдительность, — покачал головой Томиока под шуршание крыльев своего ворона, тяжело поднявшегося в воздух и исчезнувшего среди ветвей деревьев. Они вдвоём проводили его взглядом, после чего Санеми фыркнул:
— Будем сидеть здесь до конца своих дней? Как насчёт, наоборот, поймать и допросить, — на этих словах его язык в буквальности споткнулся сам о себя, а челюсти заскрипели при одной мысли о том, чтобы вести разговоры с демоном вместо того, чтобы сходу снести ему голову, — кого-то из этих тварей? Низший укажет на старшего, а там и до Мудзана доберёмся, — пожал он плечами, глядя в упор на Томиоку, лишь бы взгляд не соскользнул тому за плечо, цепляясь за Незуко и Зеницу, сидящих перед входом в жилище, перебирая цветы и взаправду пытаясь сплести из них венок — если судить по раздающимся то и дело страдальческим стонам, без особенного успеха.
— Такого приказа не поступало, — покачал головой Томиока. — Да и рискованно пытаться поймать и допросить демона, потому что мы не имеем понятия о том, какие индивидуальные способности у них могут быть, не говоря уже о том, что мы можем выдать местоположение Незуко, и это поставит под угрозу всё нынешнее задание.
Санеми в ответ замычал — его взгляд не удержался и таки перепрыгнул на Незуко и Зеницу, застряв на них, словно увязнувший лапками в мёде жук, а сознание уплыло, воспринимая слова Томиоки как сквозь слой ваты. Вид их улыбок растормошил раздражение, давно не поднимавшее голову, но в этот раз оно ощущалось иначе: не обыкновенная злость, моментально зажигающая Санеми, точь-в-точь спичку, и способная разнести всё вокруг, а жгучее, как желчь, чувство досады, которое мерещилось взаправду ощутимым кислым привкусом на языке.
Это было не то чувство, которое он ожидал от самого себя, и от этого оно только разрасталось, захватывая всё тело до самых кончиков ногтей и распирая грудь изнутри, что некуда было дышать — воздух будто бы не проходил дальше горла, сколько он не пытался вдохнуть как можно глубже.
— А ты, кажется, примирился с необходимостью защищать её, — оглянувшись и проследив за его взглядом, хмыкнул Томиока, и это замечание могло бы сработать спусковым механизмом, захлопывающим острозубый капкан вместе с попавшимся в него зверьком, однако отреагировал Санеми спокойно, ограничившись лишь громким фырканьем, и качнув головой, а взгляд и правда намертво прилип к тому, как Зеницу, низко склонив голову, наблюдал за плетением венка, то и дело тыкая в него пальцем и очевидно мешая Незуко, которая улыбалась на это, ни разу не шлёпнув его по руке, чтобы не мешал.
— Не болтай ерунды — как только представится возможность, я буду первым, кто бросится её прикончить, — огрызнулся Санеми, но и для него самого эти слова прозвучали неубедительно, будучи затёртыми до дыр частым повторением, и это усилило желчный привкус досады, начавший разъедать весь рот.
*
То, что Зеницу принёс ей цветы, несмотря на всю рискованность этого жеста как двоякого, разлило тепло по груди и вплоть до кончиков пальцев. Оставленная в одиночестве, без единственного близкого человека, и ощущающая себя грузом для охотников, приставленных к ней вне зависимости от их желания на то, Незуко была признательна за это, каким бы громким и навязчивым он не был. При виде букета у неё ёкнуло и тут же затрепетало сердце — это было полузабытое, почти стёршееся из памяти ощущение из прошлой жизни, от которого на краю сознания задребезжили полупрозрачные образы и картинки того, как она уже переживала подобное: безликий неопознаваемый голос, обращающийся к ней по имени, такое же щемящее тепло в груди и смешение душистых цветочных ароматов, от которых становится щекотно в носу и кружится голова. Венок они сплели с трудом, потому что Зеницу делать этого не умел, а Незуко, если и знала, как это делать, раньше, то теперь могла полагаться только на память своих рук — и пальцы в действительности двигались, кое-как перехватывая и переплетая между собой стебельки, но стоило попытаться задуматься над тем, как она это делала, как сразу сбивалась и замирала на несколько секунд, силясь заново расслабиться и отключить голову, позволяя телесной памяти заработать, выгибая непослушные гибкие стебли и укладывая их друг на друга. Стоило закончить, как Зеницу взбудораженно захлопал в ладоши, упрашивая её тут же и примерить венок, и Незуко быстро сдалась и надела его, хотя от ощущения на себе взглядов со всех сторон по спине прокатывался волной холодок и возникало желание спуститься в жилище и забиться в угол, лишь бы на неё не обращали внимание, потому что чувство вины за ту отлучку, когда она понадеялась сделать для Санеми что-то хорошее, а в итоге всех переволновала, до сихх пор жгло изнутри и при одном воспоминании об этом поднимало тошноту к горлу. — Тебе очень-очень идёт — я же говорил! — с широкой улыбкой выпалил Зеницу, проползая коленями по лесному настилу и разглядывая Незуко со всех сторон, а потом провёл рукой по лбу, точно ему пришлось потратить долгие часы, выплетая венок, и нырнул в жилище, сказав, что умирает от жажды, а Незуко осталась снаружи, подставляя лицо под лучи солнца, постепенно клонящегося к закату. Затем в груди ёкнуло, когда мимо неё стремительно прошагал Санеми, ныряя в жилище с такой резвостью, будто Зеницу мог исчезнуть оттуда. — Ты всерьёз за ней так вьёшься или дурачком прикидываешься? — резанул слух его голос, раздавшийся настолько рядом, что Незуко дёрнулась, едва не подпрыгнув на месте, а затем застыла и задержала дыхание, лишь бы не выдать себя. Её нельзя было увидеть, ведь они оба находись в жилище, а она оставалась снаружи, но страх быть пойманной на подслушивании всё равно оплёлся по всему телу, вынуждая замереть и не шевелиться ни единым мускулом, чтобы не выдать себя. — Я серьёзен во всём, что касается Незуко-чан, потому что очень-очень её люблю! — немедленно протараторил в ответ Зеницу, даже не запнувшись и звуча, как и всегда, с зашкаливающей бодростью, и пускай Незуко не верила в действительную серьёзность этих слов как признания, но они прозвучали с такой наивной искренностью и пылкостью, что улыбка сама собой тронула губы, а рука потянулась, самыми кончиками пальцев дотрагиваясь до цветов, щекочущих своими лепестками макушку. — Ты понятие-то имеешь о том, что из себя представляет любовь? — фыркнул Санеми в своей обыкновенной грубоватой манере, и Незуко при этих словах закатила глаза, пользуясь тем, что её не было видно. — Разумеется! — тем временем без заминки выпалил Зеницу, и звонкой уверенности в его голосе можно было позавидовать — при всех его недостатках в виде чрезмерной громкости, суетливости и пугливости, нельзя было не улыбнуться этой искренности. И в следующую же секунду сердце у Незуко оборвалось с кратковременным вскриком оборвавшейся струны: — А вы, Шинадзугава-сан? Даже среди людей, не имевших понятия о демонах и ничего общего с охотниками, задавать подобный вопрос было нетактично — смутное воспоминание об этом, в большой степени чувственное, чем фактическое, шевельнулось в Незуко тем самым ужасом, заставившим разомкнуть губы и распахнуть глаза, а потом судорожно прижать ладонь ко рту, на корню пресекая восклицание, едва не рванувшееся из груди. Теперь Зеницу должен был получить увесистый нагоняй — в этом не было сомнений, и не случись конфликта накануне, Незуко обязательно вмешалась бы, защищая его, но после произошедшего могла только остаться сидеть после входа в жилище, вслушиваясь в каждый звук в надежде, что Санеми, достаточно сдержанный последние дни, не станет слишком грубить. Хотя у неё и проскочила мысль, что такой вспыльчивый, грубый и нетерпимый человек, как он, едва ли может иметь представление о любви. А следом неожиданно напрыгнул и ударил прямиком по затылку вопрос, имеет ли о ней понятие сама Незуко. Без малейшего колебания она могла сказать, что всем сердцем любила Танджиро, но в то же время он был её семьёй — тем, кто настолько укоренённо присутствовал в её жизни, что не приходилось задумываться о любви, потому что она как бы подразумевалась сама собой, по умолчанию включённая в перечень чувств с самого рождения, а любовь к постороннему человеку, зарождающаяся и постепенно вырастающая с точки знакомства, была и правда незнакома Незуко. Осознание этого вызвало оторопь и заставило оцепенеть, потому что выходило, что она мало отличалась от Санеми, которому с лёгкостью приписала бесчувственность в том, в чём и сама не разбиралась. — А ты совершенно безголовый, раз задаёшь мне такие вопросы, — выдержав паузу, он издал, наконец, рваный хриплый смешок, и это было абсолютно не тем, что Незуко ожидала услышать. Крепко-накрепко припечатанная ко рту ладонь расслабилась и опустилась, а сама она выдохнула с облегчением, хотя подобное благодушие со стороны Санеми продолжало оставаться настораживающим в своей неожиданности. — Тем более, когда кое-кто развесил уши и, судя по всему, не против выведать обо мне личные вещи, — вход в жилище распахнулся, и Незуко отпрянула, но было поздно — их с Санеми взгляды пересеклись под удивлённое ойканье Зеницу, увидившего её. Никогда прежде, не считая затуманенных воспоминаний о человеческой прошлом, Незуко не ощущала своё лицо таким полыхающим. Дрогнув губами, она хотела было пробормотать, что не собиралась подслушивать, а чистой случайностью оказалось в достаточной близости, чтобы чуткий демонический слух различил каждое слово, и пришлось одёрнуть себя напоминанием, что Санеми всё равно на объяснения, какими бы правдивыми или логичными они не были. — Томиока звал тебя, — повернувшись к Зеницу, произнёс он и кивнул в сторону, с отчётливым нажимом добавив: — Давай бегом к нему, — в твёрдости его голоса не улавливались ни шанса отвертеться, так что Зеницу вздохнул и, пробубнив извинения для Незуко, суетливо выбрался из жилища, направляясь к Томиоке, а Санеми остался стоять у самого выхода из жилища — в полумраке, констрастном на фоне затопленной солнечным светом зелени леса, он выглядел особенно грозно, так что хотелось исчезнуть прочь из поля его зрения. Можно было в буквальности ощутить тяжесть повисшего молчания: оно опустилось на плечи Незуко и надавило на них с такой силой, что заныло в груди и стало тяжело дышать — и всё-таки она не двигалась с места, позволяя ноющей приглушённой боли скапливаться в поджатых под себя ногах, лишь бы не ёрзануть, привлекая к себе внимание, и этот план на мгновение померещился дельным, раз молчание тянулось и тянулось, а потом Санеми цыкнул и качнул головой, словно всё это время вёл мысленный разговор с самим собой, и вдумчиво, как заставляя себя произносить каждое слово, спросил: — Зачем ты принесла мне те яблоки? Вопрос оказался оглушающим — от него взаправду внутри всё замерло, воцаряя абсолютную тишину. Спустя пару секунд Незуко сумела заставить себя сглотнуть и, обхватив себя руками с такой силой, что ногти впились до боли в кожу даже сквозь ткань кимоно, неуверенно пожала плечами, выдавив только короткое и тихое в надежде, что Санеми, не расслышав, попросту развернётся и уйдёт: — Вы не п-пришли с деж-журства, а л-людям… л-людям надо есть. Я д-должна заботиться о в-вас. О людях, — сердце забилось немного чаще на оговорке, потому что во всей живости и красках представилось, с какой силой способен вспыхнуть Санеми, если уловит в этих словах хотя бы отдалённый намёк на то, что она могла счесть его нуждающимся в заботе. Однако никакой вспышки гнева не произошло, и когда Незуко осторожно подняла взгляд, то увидела только хмуро сведённые брови, а смотрел Санеми при этом в сторону, будто вовсе забыл о её присутстви и заданном вопросе. Впервые за всё время, проведённое бок о бок в отдалении от всего остального мира, представилась возможность посмотреть его, не дрожа всем телом в напряжённом ожидании, что в любую секунду в неё прилетит грубость или замах, предупреждающий удар, который остановится в последний момент. Прикрыв глаза и дёрнув уголком рта в кривой ухмылке, Санеми выдохнул: — Мне не нужна твоя забота. Ни твоя, ни чья-либо ещё, поняла? Прозвучало отрывисто и резко, почти пощёчина через расстояние, но в сравнении с его обыкновенной манерой разговаривать это показалось таким спокойным, что Незуко сперва затаила дыхание в ожидании продолжения, а потом часто заморгала и медленно кивнула, не сводя с Санеми взгляда, до последней секунды предполагая, что в любой момент он передумает и припечатает хотя бы колкостью. Однако этого не произошло. Санеми только смерил её прищуренным взглядом, а Незуко, не успевшая отвести свой, неосознанно напряглась в ногах, готовая отпрыгнуть, если он сочтёт встречу взглядами чрезмерной наглостью с её стороны, однако и этого не произошло — коротко глянув на венок у неё на голове, Санеми поджал губы и протиснулся мимо, спускаясь в жилище. И то, что он ограничился только этим, никак больше не уколов Незуко, испугало её, потому что вынуждало продолжать ждать, когда это неожиданное затишье между ними прекратиться, взрываясь ссорой.
