умение дышать полной грудью

      Сон был крепкий и глубокий, напоминавший трясину — ни зрения, ни слуха, ни осязания, только сплошная густая темнота, которая плавно колыхалась вокруг Санеми, убаюкивая теплом и тишиной, и если раньше, в детстве, это пугало, потому что всегда нужно было быть настороже в ожидании, когда у отца случится очередная вспышка гнева, чтобы успеть метнуться наперерез удару, перехватывая его на себя, то теперь ощущалось блаженством. С момента, как стал охотником, он редко проваливался в такой сон, вынужденный тем более сохранять бдительность, отслеживать любой шорох и движение каждой тени вокруг, и, может быть, сказалась насыщенная ночь накануне или тот факт, что, помимо него, рядом были другие охотники, на которых Санеми, несмотря на многочисленные стычки и непримиримость характеров, всё же мог положиться, раз позволил себе впервые за действительно долгое время так заснуть. Это вышло случайно: дождь снаружи ритмично тараторил по крыше и шуршал между деревьев, внутри хижины при этом было тихо, моргать становилось всё труднее — ресницы хотя бы на половину секунды да задерживались внизу, а голова капля за каплей наливалась свинцовой тяжестью.       Санеми попросту не заметил того, как уснул.       Зато пробуждение вышло ярким.       С глубоким сном такое часто бывает: насколько бы далеко не уплыло сознание, оно всё же смутно улавливает происходящее вокруг и реагирует, поэтому в один момент Санеми просто вздрогнул и распахнул глаза, рывком выпрямившись — сердце подпрыгнуло, ёкнуло, сжалось до боли и заколотилось с испуганной, чего давно не бывало, суматошностью. С плеч что-то соскользнуло и собралось тяжестью на бёдрах, а спустя пару секунд, когда заметавшийся по хижине взгляд успокоился и опустился, Санеми обнаружил, что этим чем-то оказалось покрывало, которое должно отделять часть хижины, предоставленную Незуко, от остального. Первая мысль о том, что оно просто не удержалось на хлипких — по сути, отсутствующих — креплениях, разбивается о последующее осознание, что тогда покрывало свалилось бы на него, накрывая с головой, а отнюдь не так, как вышло в действительности, и это в свою очередь заставило подумать, что оно было намеренно снято, чтобы укрыть Санеми, когда он заснул.       Не то чтобы вокруг было много кандидатов для такого поступка.       Воображение за пару секунд нарисовало, как Незуко сдёргивала покрывало и накрывала им Санеми, и произошло это так быстро, что он не успел одёрнуть себя и теперь сидел, не отрывая взгляда от покрывала, как заворожённый, с гулко бьющимся сердцем — на этот раз уже вовсе не из-за резкого пробуждения, а от осознания, что произошло. С какой целью она сделала это?       В первую очередь Санеми досадовал на себя за то, что в принципе заснул — непростительная ошибка для охотника, в особенности во время выполнения задания, не говоря о том, что позволил Незуко увидеть его в таком беспомощном состоянии, откровенно дурацком и даже унизительном, точно он слабак без выдержки и малейшей выносливости. Какими бы не были потаённые намерения Оякама-сама, когда он принимал решение включить Санеми в это задание, они начали работать: при всём яростном нежелании признавать, что Незуко и правда была безопасна для людей, он не мог заставить себя взглянуть на её жест с покрывалом как на издёвку, в то время как раньше и по отношению к любому другому демону Санеми ни о чём другом и не подумал бы. Сейчас же, наоборот, он не мог предположить ничего другого, кроме как то, что Незуко попыталась позаботиться о нём, как наверняка заботилась о Танджиро и до своего превращения в демона, и после него — и этот факт обескураживал больше всего, словно бы прежде Санеми был опутан по рукам и ногам колючими стеблями терновника, продираясь сквозь него каждый раз, когда начинал яростно спорить и отказываться верить, что она может быть безвредной для людей, а теперь, стоило перестать сопротивляться, как стало… ровно и спокойно. Никакой скованности и ощущения, что от раздражения перекручивало всё тело в тугую спираль, что невозможно было нормально дышать.       Осознание, что поступок Незуко не вызывал в нём ничего, кроме ощущения растерянности и нежной тронутости, словно бы их связывало нечто большее и одновременно более простое и незамысловатое, вроде отношений обычных парня и девушки, было оглушительным. Опустошающим. Как настоящий удар тяжеленным мешком по затылку, чтобы звон, возникший в голове, перекрывал каждую мысль без шанса быть услышанной, и на пару секунд Санеми и правда схватился за голову, зарывшись пальцами себе в волосы и стиснув их в кулак, надеясь, что тянущая боль отрезвит и заставит эти странные новые чувства исчезнуть.       Однако ничего и близко похожего не произошло.       Он сгрёб в охапку покрывало, резко поднявшись на ноги, и огляделся по сторонам в поисках Незуко, чтобы увидеть её исправно лежащей на своей стороне хижине, ничем не нарушая обозначенную границу, точно покрывало всё ещё висело между ними. Сам смутно понимая свои намерения — в действительно не понимая их ни единой секунды, ведомый только эмоциями, в основном испугом за потерю контроля над собой, Санеми размашисто и решительно зашагал к ней. Хотелось швырнуть в неё покрывалом, прорычав, что ему не нужны подачки от демона, или даже сделать это молча, окатив с ног до головы самым холодным и злым взглядом, чтобы начала сходить с ума, гадая, последует ли продолжение в виде возобновившихся нападок в её сторону.       На секунду, всего лишь краткий миг, который со стороны едва ли можно было заметить, и который сам Санеми отчётливо поймал, он замялся, прежде чем перешагнуть невидимую, весьма условную, но всё же ощутимую, словно по ту сторону воздух был другим, границу между их территориями. Разум упрямо твердил, что в этом нет ничего такого — в конце концов, про какие границы может идти речь в отношении демона, однако ни на эту крохотную секунду всё внутри скрутило странной нерешительностью, которая никогда раньше не охватывала Санеми.       И всё же он сделал глубокий вдох, сильнее стиснул покрывало, что зазвенело в суставах пальцев от напряжения, и сделал этот последний шаг, оказываясь на стороне Незуко, залитой ярким солнечным светом, в отличие от остальной части хижины, словно прошедший накануне ливень дочиста умыл солнце, так что теперь оно стремилось показать себя во всей красе, а заодно посмеяться с Санеми в этот самый неподходящий момент, показывая, что благоволило к Незуко ровно так же, как к нему, любому другому охотнику или людям. Трудным оказалось сделать первый шаг, а несколько следующих уже произошли сами собой, точно тело попало в правильную колею и стало двигаться само собой без особых усилий, и, приблизившись к Незуко, он открыл было рот, собираясь по плану бросить в неё покрывало и припечатать привычным едким замечанием, но так и не сделал этого. Дыхание перехватило прямиком в горле, на полувдохе, ни туда ни сюда, и приподнятое для замаха покрывало зависло в воздухе, чуть подрагивая под колыханиями воздуха, будто в такт сомнениям Санеми, который замер, неотрывно глядя на Незуко.       Она сама спала, свернувшись на полу в клубок, в точности кошка: колени были подтянуты высоко к груди, одна рука лежала под головой, а другая, собранная в кулак, была прижата к груди, словно защищая сердце — вид этого заставил что-то в груди, совсем крохотное, сжаться от того, насколько это выглядело трогательным. Пожалуй, за всё время, что они провели бок о бок, она ни разу ещё не выглядела настолько беззащитной и абсолютно человеческой, как сейчас.       Санеми силился вспомнить, видел ли хотя бы единожды за прошедшие дни спящую Незуко. Память услужливо подсунула тусклое воспоминание, как среди охотников обсуждалась исключительность того факта, что сон заменял ей человеческую плоть и кровь, подпитывая, но тогда оно представлялось такой же выдумкой, как и её способность находиться под солнечным светом, а сейчас он своими глазами видел, что Незуко могла спать, в точности как человек.       Если подумать, точно так же он убедился и в подлинности её устойчивости к солнцу.       Могла ведь Незуко со всей искренностью просто захотеть позаботиться о нём?       Своеобразно вернуть долг за то, что Санеми заступился за неё перед Томиокой?       Стиснув челюсти, он прикрыл глаза и нахмурился, борясь сам с собой — её забота по-прежнему ощущалась чем-то неправильным, тем, что ни в коем случае нельзя было принимать, иначе неизбежно будет второй раз, третий и четвёртый, когда Незуко нарушит дистанцию между ними, а он снова и снова это допустит, пока не привыкнет, как к чему-то обыденному и нормальному. Санеми шикнул и яростно помотал головой в попытке прогнать настойчиво вступающую в противоречие с этим мысль, что при всей своей принципиальной глубоко личной ненависти к демонам и неприятном характере — не то чтобы это было новостью; он прекрасно знал, каким представал в чужих глазах и как вёл себя по отношению к окружающим, — он не мог заставить себя ответить грубостью на доброту.       Даже если не желал верить в то, что Незуко как демон была способна на неё.       Всё тело в буквальном смысле заскрипело — суставами, мышцами, связками, когда Санеми сжал покрывало, растянул пошире и, наклонившись, укрыл им Незуко. На миг он задержался в этом положении, уставившись на неё немигающим взглядом в ожидании, что сейчас встрепенётся, проснувшись, и, руководствуя инстинктами, гораздо более глубокими и сильными, чем его вытренированные рефлексы охотника, набросится.       Ничего не произошло.       Незуко лишь немного свела во сне брови и больше съёжилась, уткнувшись носом в край покрывала, будто и правда мёрзла и нуждалась в нём, и Санеми сказал бы, что не может такого быть, но с ней уже столько всего невозможного было связано, что не имело смысла думать об этом.       Выпрямившись, Санеми попятился назад, не сводя взгляда с Незуко — один шаг за другим, не сводя с неё взгляда, как с хищника, застрявшего в капкане, которого не нужно было бояться, а интуитивно всё равно продолжало быть если не страшно, то беспокойно. Хотя раньше он нисколько её не боялся, презирал или ненавидел — это безусловно, зато с этого момента, когда, отступая, не заметил никакой разницы между солнечной стороной Незуко и своей теневой, словно воздух стал одинаковым, ничуть не различающимся, понемногу начал опасаться.       Не столько Незуко, впрочем, сколько того, какое влияние она оказывала на Санеми. И того, как он переставал узнавать самого себя рядом с ней.       Мысль была вполне определённой, стучала в виски и уши с такой силой, что становилось больно и хотелось вскинуть руки, зажимая их, чтобы бы хоть немного приглушить: Санеми абсолютно не нравилось то, что происходило с его мыслями и чувствами в отношении Незуко, и он намеревался любым возможным способом прервать это. Невозможность взять и уйти, покидая задание, бесила, однако нарушить долг охотника, проигнорировав прямой приказ защищать Незуко и отсутствие разрешения отступить, он всё же не мог себе позволить, насколько бы сильно не сводило с ума, став навязчивой мыслью, желание это сделать. Прикрыв глаза и поведя головой из стороны в сторону, Санеми попытался отделаться от этой мысли, однако та продолжала маячить, созревая нарастающей пульсирующей болью под сводом макушки, и голова тоже как будто стала увеличиваться в размере, отекая, наливаясь тяжестью. Стены хижины стали крениться и давить на него, надвигаясь, угрожая не просто зажать между собой, а раздавить, и пускай он понимал, что всё это только мерещилось, но тело реагировало так, точно взаправду: сердцебиение участилось, дышать стало труднее, а взгляд рассосредоточился, никак не желая фокусироваться. Нащупав и оттянув воротник, Санеми двинулся к выходу из хижины, который маячил перед глазами спасительным окошком и тянул к себе, несмотря на непослушание во всём теле.       Снаружи было свежо — чистый утренний воздух, выполощенный до полной прозрачности ливнем, опьянил, так что на несколько секунд Санеми застыл на пороге, схватившись одной рукой за дверной косяк, жадно делая каждый вдох, пока голова не начала кружиться от переизбытка воздуха, а не ощущения давящих стен. Солнечный свет отражался во множестве капель воды, застывших на листьях и травинках, и всё вокруг было таким спокойным и умиротворяющим, что мало-помалу его отпустило, а мысли восстановили свою стройность и складность.       Взгляд, рассеянно скользя по округе, наткнулся на Томиоку, который сидел под навесом — и спустя всего мгновение, толком не раздумывая, ведомый одним лишь желанием любой ценой избавиться от изменений, которые стали в нём происходить, Санеми шагнул к нему, отрывисто и запыхано, точно после бега, спросив:       — Сколько мы будем с ней возиться? От Ояката-сама есть какие-нибудь новости? — и тут же, не то что ответа не дождавшись, а не позволив Томиоке и рта раскрыть, зло выплюнул: — Мы как идиоты ходим туда-сюда, перемещая ей, а какой толк от этого? Только время и силы тратим. Стоило бы давно использовать её как наживку, чтобы найти Мудзана и избавиться от него, а не маяться этой дурью.       Томиока хмыкнул и, оторвав взгляд от леса, взглянул на Санеми, некоторое время молча изучая его, словно впервые видел, и отчасти оно так и было — охотникам в целом нечасто выпадало пообщаться между собой в спокойной обстановке о чём-то, помимо своих обязанностей. Это было некомфортно, но сейчас, когда у Санеми на первом месте стояла задача подвести Томиоку к решению либо прервать задание, либо в корне изменить подход к нему, так как сейчас объективно лишь у него была возможность повлиять на ход событий и распоряжение Ояката-сама, можно было и потерпеть. Всё, что угодно.       — Как бы мне не хотелось это отрицать, ты прав, — пробормотал он и отвернулся, вернувшись к созерцанию леса, так что создавалось впечатление, что Томиока говорил с ним, отнюдь не с Санеми. — Нам нужно начать действовать иначе, тем более, активность демонов сейчас достаточно… нестабильна, и мы не можем понять, связано ли это с поисками Незуко или нет. Мы с Ояката-сама обсуждали это и пришли ко мнению, что пора разделиться. Танджиро уже пришёл в себя и в состоянии вернуться к работе охотника, так что теперь он тоже будет участвовать в задании: так как они с Незуко близки, то Мудзан, скорее всего, будет искать её возле него, поэтому мы направим его в другую сторону, чтобы сбить демонов со следа. Мы между собой так же разделимся, чтобы привлекать меньше внимания — такая большая группа людей, передвигающаяся по лесу, создаёт слишком много шума, так что у Мудзана больше шансов нас выследить и понять, что здесь что-то не так.        Разговор вышел до того простым, что Санеми, который успел приготовиться к тому, чтобы наседать на Томиоку, требуя придумать какой угодно план, лишь бы его отослали подальше от Незуко, удивлённо моргнул и вскинул брови. Он и подумать не мог, что выход окажется настолько близко, и не нужно будет даже руку к нему протягивать — сам пододвинется, призывно распахнув двери.       Впрочем, радость продлилась не дольше пары секунд, потому что Томиока, по-прежнему не отрывая задумчивого взгляда от леса, добавил:       — Так как я отдал Незуко на твоё попечение, то мы разделимся следующим образом: ты будешь с ней и Геньей, а я заберу Зеницу, и мы возьмём остаток внимания демонов на себя.       Глупо было считать, что судьба способна быть благосклонной к Санеми, не взяв с него ни капли усилий и запросто решив его проблему — само собой, что ему всё нужно было решать самому, и он сделал глубокий шумный вдох, наскоро взвешивая, насколько хотел высказаться в увесистых выражениях насчёт того, что думал о плане Томиоки, когда раздался громкий возглас:       — Нет, ни за что!       Они с Томиокой одновременно вздрогнули и схватились за клинки, развернувшись, чтобы увидеть в дверях хижины Незуко, чьи глаза были широко раскрыты, сверкая негодованием, ноздри раздувались, а на лице было выражение крайней решительности и возмущения.

*

      В первые секунды пробуждения Незуко чувствовала только комфорт: солнце ласково грело её в своих лучах, положение было максимально удобным, так что хотелось задержаться в этом моменте подольше, сделав вид, что время замерло на месте, и не существует ничего важнее, чем лежать под покрывалом, которое сейчас казалось мягким и приятным на ощупь.       Остатки сна сняло как рукой, и Незуко, распахнув глаза, рывком села, осматривая себя с нарастающим волнением в груди, которое вибрировало, заставляя всё внутри звенеть и дребезжать.       На ней было покрывало, которым накануне она собственными руками укрывала Санеми.       Конечно же, Незуко знала, что рано или поздно он бы проснулся, обнаружил себя укрытым и без труда догадался, чьих рук это дело — и тогда обязательно устроил бы если не скандал, то небольшую выволочку, потому что для Санеми принять помощь или заботу от Незуко определённо сравнимо с тем, чтобы переступить через собственную гордость, настолько высокую, что ей пришлось бы запрокинуть голову и привстать на носочки, чтобы хотя бы отдалённо рассмотреть её краешек. Тем не менее Незуко не могла поступить по-другому; то, что она сделала, было правильным — это было не только понимание, но и её чувства, часть мироощущения, противиться которым было таким же переступанием через себя, каким для Санеми наверняка было принять её заботу.       В итоговом счёте вышло совсем не так, как она представляла себе его реакцию, и это озадачивало — в самом мягком из обозначений.       Незуко представила, как Санеми подошёл к ней с покрывалом и укрыл, и щёки моментально загорелись. Отчасти она недоумевала, почему не почувствовала его приближение и не проснулась в ту же секунду, как должна была, подчиняясь инстинктам, таким глубоким, что ничто не могло их заглушить. У этого было только одно логичное объяснение: за прошедшее время Незуко успела настолько привыкнуть к Санеми и всему, что было в нём, включая запах, темп дыхания и сердцебиения, что её существо не реагировало на него как на опасность.       От этой мысли вся кожа покрывалась мурашками, встопорщив каждый волосок.       Прижав ладонь ко рту, несколько мгновений Незуко просто дышала, пытаясь примириться с этим осознанием, странным, которое оставляло внутри, от головы до груди и кончиков пальцев, звенящую пустоту — настолько диким это представлялось.       И в то же время было очевидно максимально близким к правде.       Выбравшись из-под покрывала, она подрагивающими руками осторожно сложила его и отложила в сторону, будто что-то сакральное, после чего встала и огляделась, а когда нигде не нашла Санеми, хотя это и было ожидаемо, судорожно облизнула губы и, прижав руки к груди, боязливо перешагнула границу между половинами хижины, вычерченную идеальной ровностью солнечного света по полу. В этот миг у неё спёрло дыхание и померещилось, что вокруг что-то неуловимо изменилось — не то воздух действительно был иным по ту сторону, не то в этот момент подул сквозняк, и на пару секунд Незуко замерла, прислушиваясь к себе, но сердцебиение было таким же частым, а больше ничего не произошло.       Чуткий слух уловил знакомые интонации с улицы, и Незуко, не раздумывая, двинулась к выходу, пускай у неё не было понимания, для чего она искала Санеми — уж явно не для того, чтобы напрямую спросить, почему он решил укрыть её в ответ вместо того, чтобы устроить взбучку. И всё же необъяснимо хотелось увидеть его сейчас, даже если трусливо выглянув из-за угла, убедившись, что в нём ничего не поменялось, по крайней мере внешне. Подкравшись к выходу из хижины, Незуко замерла, прислушиваясь к их разговору с Томиокой — его голос был таким же без труда узнаваемым, ни с кем не спутываемым.       Новость о том, что их планировали разделить, не была и вполовину такой ошарашивающей, как та, что к заданию собирались привлечь Танджиро, используя его как приманку.       Дальше сработало нечто исключительно глубинное, похожее на те самые инстинкты, задремавшие и не проснувшиеся в тот момент, когда Незуко этого ждала: не успев толком обдумать то, что решила сделать, она выскочила из хижины, выкрикнув:       — Нет, ни за что! — и оцепенела под разом метнувшимися к ней взглядам Санеми и Томиоки, которые не раздумывая схватились за клинки и, вероятно, могли всерьёз броситься на неё в атаку, если бы не успели осмыслить, кто перед ними. Это было опрометчиво — бросаться с воплем к охотникам, чтобы лишний шаг — и напороться на выставленные клинки, однако никак по-другому Незуко не могла поступить, когда дело касалось не просто безопасности какого-то человека, а её брата.       Прыгая взглядом между Санеми и Томиокой, она надеялась отыскать на лице одного из них недоумение, хоть мельчайший намёк на то, что Незуко ослышалась и неверно поняла сказанное, но у них обоих была написана скорее досада, что она стала свидетельницей этого разговора и влезла в него. Санеми и того подавно, скользнув по ней взглядом, в буквальности бегло мазнув, отвёл его. Секундой ранее Незуко подумала бы, что он вспомнил про покрывало и оттого смутился, если был способен на это, поэтому и избегал смотреть на неё, но новая информация затмила в абсолютности всё.       Быть в бегах и мишенью для Мудзана — это пожалуйста, она была готова на это ради всеобщего блага, но втягивать брата, будь он пускай трижды охотником, она не была намерена.       — Я не… я не п-позволю п-привлечь Танджиро, — заявила Незуко. К ней вернулись трудности с речью, в то время как тот возглас был громким и ясным, совсем близким к обыкновенной человеческой речи, которой она обладала в своей прошлой жизни. Теперь же, когда первый шок прошёл, всё вернулось на круги своя, не считая того факта, что Незуко кипела от возмущения из-за того, какой план согласовали Ояката-сама и Томиока.       Тот вздохнул и опустил голову, позволяя волосам упасть вдоль лица, частично прикрывая его:       — Приказ есть приказ, — пробормотал Томиока не столько жёстко, сколько устало, так что Незуко стало неловко за то, что таким беспардонным образом ворвалась к ним.       Впрочем, это чувство сразу же ушло, стоило лишь вспомнить, что они хотели воспользоваться Танджиро, в точности червяком, нанизанным на рыболовный крючок.       Сжав кулаки, Незуко упрямо вскинула голову и, нахмурившись, повторила:       — Я н-не позволю…       — Я слышал, — перебил Томиока, и если для человека это вряд ли было слышно, то Незуко уловила то, как скрипнули его крепко сжавшиеся челюсти. Санеми тоже бросил на него взгляд, видимо, уловив особенное напряжённое натяжение в голосе, и сперва у Незуко пробежала совершенно случайная мысль, что сейчас он снова заступится за неё, чего не произошло — тоже закономерно, ждать повторения этого щедрого жеста с его стороны определённо было глупостью, и всё-таки Незуко позволила это себе, чтобы тут же проглотить разочарование, необоснованное и наивное, но от этого не менее горькое. — Научитесь уже разделять свои чувства и обязанности. Каждый день решается судьба мира, потому что от того, на сколько мы оттянем увеличение могущества Мудзана, зависит то, сколько у нас времени, чтобы придумать, как с ним справиться, и сколько мир ещё протянет, не захлебнувшись в крови. Я понимаю твои чувства, Незуко, и понимаю, как ты дорожишь Танджиро, но приказ — это приказ. Напоминаю, что никому не нравится находиться в этих условиях, но мы все здесь ради общей цели, так что будь добра смириться с тем, что иногда в жизни приходится принимать сложные решения.       С этими словами Томиока встал и шагнул было между ней и Санеми, задев его плечом, а Незуко потянулась было в рефлекторном порыве схватить Томиоку за руку, удерживая на месте — в это мгновение она была уверена, что будет ползать перед ним на коленях и умолять, только бы смягчить и упросить отказаться от идеи использовать Танджиро в качестве приманки, но так и не сделала этого, хотя кончики пальцев уже прикоснулись к ткани его формы, так что оставалось только вцепиться.       Ещё было по-детски обидно, что Томиока разговаривал с ней таким тоном. Это было глупо, вне всяких сомнений, однако понемногу в Незуко проклюнулось крошечное ощущение себя особенной для него, в точности младшей сестрой, к которой относятся соответственно, и жёсткость, не допускающая возражений в его голосе сейчас огорошила, заставив с исключительной остротой почувствовать себя уязвимой и зависимой, как бы не хотелось иначе считать.       — Забери её сам, а не вешай на меня, — вполголоса произнёс Санеми, когда Томиока проходил между ними, и у Незуко ёкнуло при этом сердце. Она не услышала в его голосе ни злобы, ни раздражения, ни презрения или брезгливости — ничего из того, что слышала ранее, на этот раз Санеми говорил почти с мольбой, словно от того, разделят ли их с Незуко, зависела вся его жизнь.       Она могла понять это нежелание оставаться с ней фактически наедине, и всё же в груди кольнуло — сильно так, больно, точно треснула кость, и это сиюсекундное чувство позволило осознать, что, наверное, из них двоих как раз Незуко обращала внимание на изменения, которые происходили мало-помалу в их отношениях, и ценила их, в то время как Санеми пытался любыми доступными способами отделаться от этого.       Томиока ещё раз вздохнул и покачал головой:       — Сказал же, что поручаю её тебе. Вот и неси ответственность, — и ушёл, на ходу пробормотав: — Я пойду за Зеницу и озвучу план уже всем. Ждите.       Незуко и Санеми встретились глазами, как только Томиока перестал заслонять их друг от друга, и она понятия не имела, что было написано у неё на лице, насколько достоверно его выражение передавало то, что она испытывала, а на лице Санеми без усилий можно было прочесть обречённость.