умение дышать полной грудью

      — Это уже выходит за грань, — скрипнул зубами Томиока, встретив их у самого входа в пещеру со скрещенными на груди руками и глубокой морщинкой между бровей — подобное до крайности озабоченное и вместе с тем недовольное выражение возникало на его обычно спокойном, скрывающем любые эмоции лице настолько редко, что Санеми на мгновение остановился, не дойдя до пещеры в буквальности два-три шага, и прищурился, всматриваясь в его фигуру, как оценивая противника перед боем, а Незуко, не сразу заметив это, немного обогнала его, прошагав вперёд и оказавшись ближе к пещере, чтобы дальше застыть вполоборота, переводя взгляд с Томиоки на Санеми и обратно, как загнанное в пространство между двумя хищниками животное.       С учётом того, что из них троих как раз Незуко являлась хищником по самой своей сути, это было иронично и даже в некоторой степени откровенно забавно.       Губы Санеми уже изогнулись в язвительной ухмылке, готовые выплюнуть едкое замечание, когда Томиока проскользнул взглядом мимо него и посмотрел на Незуко — даже с расстояния было видно, как напряглись, крепко сжавшись, челюсти, после чего он отчеканил, обращаясь уже напрямую к ней:       — Ты снова ушла, не сказав никому ни слова.       Напряжение, что успело было собраться и стянуться в тугой до подрагивания узел в груди у Санеми, за мгновение развязалось и схлынуло — его ни в коей мере не касалось то, что Томиока отчитывал Незуко, которая опять пренебрегла своей безопасностью и своим решением последовать за Санеми по лесу обесценила усилия, которые они тратили на её охрану и защиту.       Она не могла всерьёз рассчитывать на то, что повторение этого поступка сойдёт ей с рук и останется без внимания Томиоки — по крайней мере, рассчитывать на это было глупо, когда ожог последствиями был ещё свежим, что при одном воспоминание должно было перехватывать дыхание и печь щёки стыдом, если Незуко была способна испытывать подобные чувства, будучи демоном.       Всего несколько дней назад у Санеми и сомнения не возникло бы в том, что для неё не имели ни малейшего значения неудобства, которые она причиняла им своим непослушным поведением, однако сейчас, помимо воли покосившись на Незуко в любопытстве за реакцию, Санеми вскинул брови, обнаружив, что та хмурилась, опустив взгляд, и жевала нижнюю губу, в то время как пальцы заламывались, переплетаясь между собой и остервенело стискиваясь.       Это напоминало пристыженность, и Санеми не помнил, когда в последний раз сам испытывал это чувство в такой пронзительности, чтобы заставило его избегать смотреть на собеседника, тем более — на Томиоку, присутствие которого всегда вызывало у него исключительно желание оскалиться в вызове, почти по-животному обнажая зубы, и будто бы в готовности на самом деле рыкнуть.       — Я… я очень… — забормотала тем временем Незуко, всё ещё не поднимая взгляд, и особенная ломкость интонаций в сравнении с тем, сколько пылкости в ней было, когда бросалась на Санеми в той дурацкой попытке встать на защиту Геньи, подняли внутри него обжигающую волну раздражения, которая нарастала с такой стремительностью, затапливая собой всё пространство внутри до самых кончиков пальцев, что он вклинился, не раздумывая ни единой секунды и слыша собственный голос как со стороны, незнакомый до полной чужеродности в неожиданности, с которой слова сорвались с языка:       — Успокойся — она же была со мной, — цыкнул Санеми, скрестив руки на груди, и запрокинул голову, так что, несмотря на расстояние, разделявшее их, и некоторую возвышенность пещеры создавалась иллюзия, будто это он смотрел на Томиоку сверху вниз, а не наоборот.       Он и сам себе не мог внятно объяснить, с чего вдруг бросился защищать Незуко, да ещё и отнюдь не там, где предписывал приказ от Ояката-сама — ему не должно было быть никакого дела до того, что Томиока отчитывал её, пускай бы даже откровенно ругал, кричал, не скупясь на крепкие слова, хотя это и не было в его характере. Однако по непонятной причине Санеми задело то, что кто-то, кроме него самого, обрушился на Незуко и, что вдвойне задевало, вынудил её взаправду растеряться, почти испугаться, в то время как на него она не боялась смотреть в упор и огрызаться, вклиниваться с поучениями, словно всерьёз считала, что её слова и мнение могли иметь для него значение.       Так что Санеми схватился за мысль, что внезапное высказывание, сорвавшееся у него с губ, вызвано не действительным желанием заступиться — в конце концов, Незуко успела показать, что в состоянии постоять за себя сама, даже не беря в учёт её демоническую сущность, а ревностью к способности заставить её мяться и прятать глаза.       — Всё время? — ни на секунду не задумавшись и ничем не выдав своего удивления этой новостью, вскинул брови Томиока, незамедлительно переметнувшись взглядом к нему, и ответно приподнял подбородок — выглядело как вызов, скорее всего, им и было, а Санеми не нужно было много для того, чтобы вспыхнуть, в точности факел, взметнувшись высоким пламенем до самого неба, подпалив попутно облака.       В другое время и других обстоятельствах он огрызнулся бы, что Томиоки никак не касается, с кем, где и сколько он проводил времени, пускай это было спорным, а то и вовсе проигнорировал бы, в лучшем случае только выгнул в ответном вызове бровь и фыркнул.       Однако краем зрения Санеми заметил то, как после этих слов Незуко посмотрела в его сторону — это было рваное движение, короткое, остановленное почти сразу же, так что только волосы колыхнулись, а голова оказалась совсем немного повёрнута в его сторону, как у чутко прислушивающегося зверька. Она объективно не нуждалась в его защите сейчас, и об этом было известно всем, включая Зеницу, каким бы истеричным дурачком он не притворялся, не говоря о том, что ей не потребовалось бы особенных усилий над собой, чтобы согнуться пополам, подметая волосами землю, вытараторивая извинения, однако всё равно напряжённо ждала ответа.       Кончик языка оскользнул сухие шероховатые губы, и Санеми на уровне тела отчётливо ощутил, как внутри него пришли в движение, попеременно клонясь то в одну, то в другую сторону, весы.       В памяти всплыло, как Незуко потащилась за ним через лес, несмотря на ясный запрет на самостоятельное передвижение от Томиоки, только для того, чтобы прошелестеть слова благодарности — полностью безрассудное решение, не несущее за собой никакой очевидной выгоды, и нельзя сказать, что после этого Санеми проникся к ней особенной симпатией или тем более оказался тронут подобным поступком, но всё же не мог не признать, что тот зацепил. Это не имело никакого смысла, вопреки всем попыткам понять, какую выгоду Незуко могла получить от этого, Санеми не находил ответа, поневоле сдаваясь под гнётом навязчивой, раз за разом всплывающей мысли, что она могла и правда действовать искренне, сохранив кое-какие воспоминания о человеческой жизни и человеческих привычках и порядках.       Абсурдная мысль, но, стоило единожды подпустить её, напрочь выгнать было уже невозможно.       — Да, всё время, — собственный голос прозвучал как со стороны, поэтому Санеми с запозданием сообразил, что ответил, зато тело среагировало за него: руки скрестились на груди, а подбородок приподнялся ещё выше, копируя позу Томиоки. Они встретились взглядами, пересеклись ими, будто клинками — на мгновение померещилось, что в воздухе и правда звякнуло, и ни один из них не моргал, словно это тоже засчитывалось как поражение, недостаточная выдержка, так что глаза вскоре начало сводить, немного печь и зудеть.       Язык не поворачивался назвать это ложью, да даже полуправдой — по крайней мере, Санеми ни одной секунды не чувствовал, что лгал, точнее уж действительно было назвать это попросту упрямством, отчаянным стремлением досадить Томиоке, насколько бы детским ни было такое поведение. Одновременно слух уловил совсем тихий выдох, и не нужно было тщательно вслушиваться, чтобы понять, что он принадлежал Незуко, которая всё так же стояла вполоборота к нему, прислушиваясь, однако теперь во всём её теле было гораздо меньше напряжения: опустились прежде сгорбленные плечи, расправился и заметно смягчился весь силуэт, руки прекратили прижиматься к груди, стискивая и комкая ткань хаори. Она по-прежнему выглядела настороженной, но эта настороженность походила больше на привычку всегда быть собранной и готовой при малейшем намёке на опасность броситься бежать или драться, чем на виноватую сжатость, охватывавшую её несколько минут назад.       Это вызвало у Санеми странное и прежде никогда не испытываемое чувство самодовольства, граничащего… с гордостью.       Будучи охотником и, по сути, постоянно защищая кого-то, ему никогда не доводилось именно заступаться за девушку — владеть клинком Санеми умел гораздо лучше, чем словами, не говоря о том, что мотивация была совсем другой. Для него убийство демонов, наверное, было в некоторой степени важнее идеи защиты слабых, в то время как в том, чтобы выгородить Незуко перед Томиокой, не было ничего от этого.       В обстоятельствах, которые обыкновенно заставляют любого мужчину ощущать себя сильнее, Санеми вдруг почувствовал себя, наоборот, крайне уязвимым, словно заступиться за Незуко было равносильным бросить клинок на землю и раскинуть руки в обе стороны, открываясь для удара с любой стороны.       Пауза повисла в тишине ночного леса чересчур отчётливо, не просто окутала их, а перетянула воздух множеством тонких прозрачных нитей, расположенных в такой близости друг ко другу, что малейшее движение — и будут задеты. Воздух сам по себе словно бы стал более густым, затрудняя дыхание, и каждый вздох давался с трудом, как борьба, отдельное маленькое сражение посреди одного большого, которое для Санеми было сражением в первую очередь с самим собой, когда осознанно — или отчасти — решил прикрыть Незуко. Томиока бесил, однако желания бороться с ним за лидерство не было, и это понимали все вокруг, наблюдая их стычки, слишком мелкие, сумбурные и ни к чему не приводящие, кроме выплеснутых эмоций, в основном принадлежавших Санеми и изводивших до невозможности их терпеть.       Никто не решался нарушить эту паузу, точно сам факт этого станет равносильным тому, чтобы принять чью-либо сторону, и не то чтобы это было бы таковым — не могло быть таковым, потому что ни Санеми, ни Томиока не нуждались в поддержке, их противостояние в этот момент принадлежало лишь им двоим и должно было либо разрешится, либо убавиться, сойдя до тления, чтобы продолжиться в другой раз. И всё же даже бестолковый Зеницу держал рот закрытым, только бегая распахнутым взглядом между ними, а Генья, держа руки скрещенными на груди с видом не то досады на брата, не то недовольства тем, что они тратят время и силы на подобного рода стычки, немного изменился в лице, часто заморгав и втянув шею, рассматривая Санеми, будто засомневался в том, что тот настоящий.       После целого дня в пути и боя с демоном, какими бы сильными и выносливыми не были охотники, усталость давала о себе знать, так что, в конце концов, Санеми сам и прервал паузу: с громким показательным фырканьем мотнув головой, он двинулся вперёд, не столько обходя Томиоку и даже не проходя мимо, а почти врезаясь в него — не сами плечи, а только торчащие складки одежды задели друг друга, но это было крайне близко и крайне же пренебрежительно.       — В таком случае будешь лично отвечать за неё.       Санеми не сразу понял, что сказанное относилось к нему, и успел пройти вглубь пещеры, прежде чем остановился, уставившись перед собой пустым взглядом в осмысливании услышанного, а затем сделал глубокий судорожный вдох, и от воздуха, до отказа наполнившего грудь, закружилась голова, а в ушах не просто зашумело — оглушительно загрохотало, словно не сердцебиение ускорилось, яростнее толкая кровь по венам, а внутри случился обвал из булыжников. Следом сдавило виски и показалось, что в голове что-то лопнуло с коротким хлопком, за которым настала внезапная тишина, не менее оглушительная, чем до этого был шум — в этот момент ярость, клокотавшая сугубо в теле, откликнувшееся на слова Томиоки быстрее разума, дошла наконец-таки до головы, и Санеми, раздув в резком выдохе ноздри, порывисто развернулся — взгляд вперился в Томиоку, который не удосужился развернуться, а, очерченный тусклым лунным светом, говорил с ним через плечо, едва скосив глаза.       То, что было звенело между ними в воздухе несколько минут назад, теперь напоминало лёгкую стычку, угрожающее и при этом на деле ничуть не опасное встопорщивание перьев, а настоящий вызов был сейчас, потому что Томиока, проницательный и умеющий смотреть дальше и глубже в суть вещей, за что и взял на себя лидерство, знал о том, как сильно взбесит Санеми такой приказ. А раз знал, то отдал его специально, с мстительным высокомерным желанием поставить его на место.       Санеми же не был псом, которого можно было дёрнуть за поводок и заставить сидеть у ноги — по крайней мере, это точно была не роль Томиоки.       — Это шутка? — дёрнув уголком рта в кривой и откровенно злой, нервной усмешке, переспросил он вполголоса, с рокотом в промежутке между рычанием и утробным смехом — настолько абсурдным и невероятно нахальным был поступок Томиоки. У любого другого Санеми вдобавок спросил бы, в своём ли он уме попросту задуматься отдать подобный приказ, не говоря уже о том, чтобы воплотить эту мысль в действие, однако в случае с Томиокой не возникло никакого удивления — разве что лёгкое недоумение, что тот взаправду решился на это. Никакого ответа он не получил, а когда Томиока отвернулся с равнодушным видом, то Санеми издал ядовитый смешок: — Не боишься, что я прикончу её?       — До сих пор не прикончил же, — тем же ровным, ничего не выражающим тоном парировал Томиока, прикрыв глаза и чуть сведя брови — только это и выдавало, что ему не нравилось находиться в этой ситуации и хотелось побыстрее выбраться из неё.       Скользнув взглядом поверх его плеча, Санеми посмотрел прямо в широко распахнутые глаза Незуко — и если раньше он сказал бы, что её лицо выражало страх или отвращение от перспективы находиться с ним ещё более бок о бок, чем это было в течение последних недель, то теперь не мог быть уверенным в том, что конкретно она испытывала.       Однако он не мог позволить себе — или ей — допустить оттепель между ними, поэтому, растянув губы в хищном оскале, Санеми хмыкнул:       — Ну посмотрим.

*

      Приказ Томиоки, само собой, не снимал со всех остальных обязательство присматривать за Незуко и обеспечивать её безопасность, однако что-то всё равно неуловимо изменилось. Вместе с первыми рассветными лучами, полупрозрачными, призрачными, они покинули пещеру, чтобы продолжить путь к новому убежищу, и Зеницу, протянувший было ей руку, чтобы помочь спуститься по склону, дёрнулся и бросил короткий взгляд на Санеми, будто хотел сперва получить от него разрешение, а немного погодя то же сделал Генья, когда они перебирались через ручей, и Незуко, несмотря на свою сущность демона, едва не упала в воду, поскользнувшись на склизких камнях. Даже Томиока, и без того всегда сдержанный, стал вести себя ещё более отстранённо, ведя взглядом мимо Незуко или смотря как бы сквозь неё, а заговаривая с ней и того меньше, и пускай они никогда толком не общались хотя бы в силу её немоты и трудностей с говорением в дальнейшем, это задевало.       Можно было сказать, что и ранило. Томиока в голове Незуко тесно был связан с Танджиро: от него пахло таким же теплом и надёжностью, на него не хотелось рычать и скалиться, когда оказывался слишком близко, а слова вызывали безоговорочное доверие — и тут это отсечение ото всех, в особенности мучительное за счёт того, что не было всамделишным. Во много раз легче было бы, останься они с Санеми сугубо вдвоём, потому что не было бы этого явно уловимого напряжения и увеличившегося расстояния между ней и остальными — казалось бы, будучи и раньше отнюдь не в тёплых дружеских отношениях со всеми, Незуко не должно было составить труда привыкнуть к новым условиям.       Как выяснилось, всегда есть, куда холоднее и более одиноко.       Мир словно подстроился под её чувства: солнце поднялось над головой, а небо осталось всё таким же серым, затянутым облаками, которые через несколько часов стали набухать темнотой и опускаться, заставляя подумать, что ещё немного — и заденут верхушки деревьев, цепляясь за них и оставляя грязные клочья висеть на ветвях. Затем поднялся ветер, не просто взъерошивая и бросая в лицо собственные же волосы, а цепляя одежду, толкая в плечи и грудь, точно пытался задержать, а то и вынудить развернуться.       Финальным штрихом стало то, что пошёл дождь.       Этого стоило ожидать — и всё равно, когда упали первые крупные капли, одна из которых разбилась прямиком о нос Незуко, заставив её остановиться и захлопать ресницами, смахивая осевшие на них мелкие капельки, по груди разлилось горькое чувство досады. Её телу было всё равно на изменения погоды, будь это жгучая и иссушающая всё живое жара или трескучий мороз, и холодная дождливая сырость тоже не вызывала никакого неудобства, но, видимо, оно хранило воспоминание о том, как реагировало в такие моменты, когда было человеческим, так что Незуко вздрогнула и поёжилась, стягивая края хаори поближе друг ко другу — движение по наитию, сработка вшитого глубоко в мышцы рефлекса, который она не предприняла и малейшей попытки осмыслить и тем более остановить.       Это сделал за неё Санеми, стоило лишь наткнуться на его внимательный изучающий взгляд.       Незуко в ту же секунду остановилась, а ещё точнее — споткнулась на ровном месте, покачнувшись, и проходивший рядом в этот момент Генья подхватил её, чтобы меньше, чем через секунду отдёрнуть руки, точно ошпарился. Это было такое же машинальное движение, которое невозможно было успеть обдумать, и всё равно реакция Геньи была такой, точно он совершил что-то запретное, если не ужасное.       Впрочем, сам Санеми на это никак не отреагировал, и впору было выдохнуть с облегчением, но вместо этого Незуко почувствовала прилив раздражения — это было сильное чувство, которое вспыхивало в ней, как правило, во время боёв с другими демонами, за считанные секунды разрастаясь до огромного яростного пламени, наполняя снова и снова силами, чтобы вставать и продолжать драться, но вне этих моментов эмоции были больше приглушёнными до почти отсутствия.       В конце концов, Томиока не уточнил, что имел в виду, поручая заботу о ней в основном Санеми, поэтому перемены в поведении Зеницу и Геньи по отношению к ней выглядели странными, отчасти… обидными.       Складывалось впечатление, что теперь Незуко считалась его собственностью.       Дождь тем временем усилился: пейзаж окончательно посерел и размылся, потеряв в деталях, и определить, что ждало впереди стало затруднительно, что уж говорить о насквозь промокшей одежде. С одной стороны, это играло на руку, потому что теперь они сливались запахом с лесом, что делало их обнаружение для демонов затруднительнее, а с другой — увеличивало риски, потому что охотники, несмотря на свои исключительные выносливость и силу, оставались людьми, для которых идти под дождём продолжало быть риском заболеть.       — Нам нужно было остаться в той пещере, — прохныкал Зеницу, втягивая голову в плечи, и доля правды была в его словах: каким бы скучным и однообразным не было задание по сокрытию и защите Незуко, у них не было права подставляться, теряя в силе, и всем было это понятно.       Томиока поднял руку, позволяя своему ворону сесть на неё, и склонил голову, прислушиваясь к нему, после чего кивнул и повернулся к остальным, повысив голос, чтобы перекричать шум дождя:       — Неподалёку есть заброшенная охотничья хижина — остановимся там.       Ни у кого не было ни желания, ни основания спорить, поэтому они молча двинулись за ним, в свою очередь следующим за вороном, и у Незуко, пока они добирались до хижины, проскочила мысль, что дни слились в сплошную полосу, и она слабо представляла, сколько прошло времени с тех пор, как они начали скрываться, так что время от времени начинало казаться, что в своих бесконечных перемещениях между укрытиями они успели обойти всю Японию, что не могло быть правдой, но деться от смутного подозрения было некуда. В путешествиях с Танджиро был смысл, а сейчас у Незуко не получалось рассмотреть его. Необходимость скрыть её от Мудзана была понятной, но только на уровне головы, а непрерывные перемещения и неизвестность того, сколько в этом состоянии придётся провести времени, вызывали тоску, протяжную и горькую — по прошлому, фрагментами всплывающему в памяти, и по Танджиро, чьё присутствие успокаивало и дарило ощущение себя дома, где бы они не находились.       Незуко сильно скучала по нему, что бы Санеми не утверждал насчёт её демонической бездушности.       Хижина оказалась такой же маленькой, как и самая первая, куда их отправили, и ровно так же, как в прошлый раз, Томиока распорядился первым делом, чтобы старым покрывалом, которое раньше служило одеялом, судя по всему, отделили зону для Незуко. Если тогда это тронуло её как жест уважение к ней как к девушке, то сейчас, оказавшись по другую сторону, Незуко поймала себя на том, что раздражение, зародившееся в лесу, не только не погасло, но и начало расти, вылизывая её изнутри и оставляя за собой обугленную поверхность. Наивным было полагать, что время, проведённое ими всеми втесную друг ко другу, что-то изменило и заставило их мало-мальски сблизиться, что уж говорить про сдружиться, но смутное ощущение, что лёд начал стаивать, всё-таки было — и теперь вмиг рассеялось, точь-в-точь спугнутая резким порывом ветра дымка.       Вопреки ожиданиям, дождь не собирался заканчиваться, а временами мерещилось, что ещё больше усиливался, хотя сложно было представить, куда хуже — и без того с трудом удавалось разглядеть из-за сплошной стены воды, что происходит вокруг, и если им придётся заночевать здесь, перспектива чего становилась всё реальнее с каждым следующим часом, то это изрядно затруднит патрулирование и будет на руку демонам.       Зато стало наконец-таки понятно, что подразумевалось под поручением её защиты Санеми: когда вместе со сгущающимися сумерками охотники распределялись по местности, Томиока не дал ему выбора, с непробиваемой, изначально не допускающей никаких возражений твёрдостью в голосе сказал, что тот останется внутри вместе с Незуко, в то время как Генья займёт место сразу за дверью, чтобы первым встретить любого незваного гостя, а Томиока и Зеницу останутся снаружи, заняв наиболее укромные места по периметру хижины.       Незуко помнила о присутствии Геньи в хижине — как минимум его сердцебиение и дыхание, достаточно громкие для её чувствительного слуха не давали об этом забыть, но всё равно не могла отделаться от ощущения, что они с Санеми остались наедине. Ко всеобщему неозвученному, но запросто считываемому удивлению он не возмутился тому, что ему поручили оставаться строго возле Незуко, а лишь фыркнул, смотря с подчёркнутым равнодушием в сторону, будто речь шла не о нём и наводила на него жутчайшую скуку. Когда же Томиока и Зеницу покинули хижину, а Генья занял своё место у двери, напоследок мазнув по Санеми задумчивым взглядом со сложным нечитаемым выражением, тот оторвался от стены, возле которой стоял всё время, как стремясь слиться с ней, и вместо этого сел прямо возле висящего покрывала, положив на колени клинок в недвусмысленном намёке, что готов в любой момент его использовать.       — Сиди тихо и не доставай меня — может быть, тогда доживёшь до утра, — бросил он, откинув голову и уперевшись затылком в стену, и Незуко, которая и так не собиралась к нему лезть хотя бы в силу того, что им не о чем было говорить, и её трудностей с речью, закатила глаза, чего Санеми не мог видеть, но, судя по раздавшемуся смешку, предположил подобное.       И Незуко тоже улыбнулась, несмотря на всю досаду, которая пожирала её на протяжении последних часов, потому что их взаимодействие по-прежнему с натяжкой походило на перемирие, однако это не мешало успеть узнать друг друга в достаточной степени, чтобы угадать реакцию.       Это можно было назвать милым.       Внутри хижины дробный звук дождя слышался приглушённо, потихоньку убаюкивая, и спустя неопределённое количество времени Незуко начало казаться, что она спала с открытыми глазами, потому что взгляд, прицепившийся к покрывалу, по другую сторону которого сидел Санеми, был тяжёлым, а попытка сместить его требовала затраты неимоверных усилий, как и всё тело было грузным, в точности набрало в себя дождевую влагу. Вряд ли ей уже нужно было набраться сил — сражений с демонами почти не было, да и силы не расходовались как таковые, и обнаружить себя подверженной тем же слабостям, что и люди, вроде невозможности устоять перед убаюкивающим влияния дождя, было необычно.       Впервые с того дня, когда солнце перестало быть для неё угрозой, Незуко задалась вопросом, как многое могло в ней измениться помимо этого.       Могло ли это маленькое преодоление себя запустить процесс возвращения к человеческой сути?       Эта мысль, едва мелькнув, тут же была отметена в сторону — думать о чём-то таком не имело никакого смысла, поскольку, с одной стороны, та сама по себе была абсурдной, а с другой рисковала разбить вдребезги сердце, если Незуко сперва поверит в это, а затем узнает, что ошибалась. Ошибки, которые с самого начала известны как таковые, всё равно причиняют боль, когда вскрывается их ложная суть, а боли в её жизни случилось и так в чрезмерности, чтобы лишний раз причинять её самой себе.       В попытке переключить внимание, не только отбросив мысль о возможности вернуться в человека, но и отвернувшись от неё, не соблазняя себя думать в этом направлении, она поняла, что дыхание Санеми по другую сторону покрывало, как правило глубокое и шумное, стало в несколько раз тише. Это вынудило Незуко встрепенуться и вынырнуть из заторможенности, в которую её ввёл дождь, в буквальном смысле почувствовав, как напрягся слух — несколько секунд она сидела, прислушиваясь, а потом, сглотнув, поднялась с пола и на носочках, стараясь не издать никакого шума, приблизилась к покрывалу, самыми кончиками пальцев отводя его в сторону.       На этот раз всю грудную клетку сдавило, а живот перетянуло тугим узлом, когда она увидела Санеми в той же позе, сидящим на полу с клинком на коленях, разве что глаза были прикрыты, и если бы не это спокойное размеренное дыхание, она решила, что он прислушивается к обстановке вокруг.       В то время как на самом деле Санеми попросту заснул.       Стоило осознать этот факт, как сердце кувыркнулось — и Незуко до этой секунды не знала или не помнила, что оно так умеет.       Это отличалось от предыдущих раз, когда Санеми не столько засыпал в её присутствии, сколько с демонстративностью заваливался на бок, поворачиваясь спиной в неприкрытом желании показать, что не боялся её и даже не считал за угрозу как таковую.       А сейчас он случайно заснул в её присутствии.       Сам Санеми наверняка назвал бы это разовой предательской слабостью со стороны своего тела, в то время как Незуко не могла отделаться от мысли, что в этом было что-то… доверительное. Она не была уверена, что могла бы сама вот так запросто уснуть и проспать в только лишь его присутствии, пускай между ними и протянулся тоненький мостик не то чтобы понимания или принятия, что-то близкое к смирению и терпению — во всяком случае, ей казалось, что он протягивался.       В голове пронеслось, что стоит накрыть его, и произошло это до того стремительно, что Незуко не успела поймать мысль за хвост и замерла, обдумывая её, только тогда, когда уже взялась за покрывало, намереваясь снять его. Когда Санеми проснётся, если ей повезёт, и это не случится в моменте, то обязательно задастся вопросом, кто накрыл его, а ответ найдёт без труда, наверняка сразу же, потому что иных вариантов не будет существовать, и тогда Незуко неизбежно получит очередную порцию ядовитых замечаний, а то и вовсе чистой агрессии.       Судорожно облизнув губы, она бросила взгляд на Санеми, всматриваясь в его лицо, впервые за всё их знакомство разглаженное расслабленностью лицо, на котором от хмурых морщин остались только небольшие росчерки, как наметки готовящегося рисунка, а ресницы чуть подрагивали, выдавая, что в эту секунду он видел какие-то сны. Всем своим видом, не считая шрамов, он выглядел обыкновенным молодым человеком, который очевидно пережил многое, но мало чем во сне отличался от любого другого человека.       А Незуко учили защищать и заботиться о любом человеке.       Привстав на носочки, чтобы с максимальной бесшумностью снять покрывало, она повторяла себе эту мысль, в точности заклинание, надеясь поверить в это настолько, чтобы позже суметь убедить и Санеми.       По ногам всего за мгновение разлилось онемение, и Незуко, сделав первый шаг в его сторону, сразу запнулась и замерла, прислушиваясь к собственным ступням — чувствительность из них напрочь пропала, от макушки до кончиков ногтей тело кричало ей, что идея не просто плохая, а самая дурацкая и опасная, начиная от ругани, который Санеми обрушит на неё, когда обнаружит сделанное, и заканчивая вероятностью, что, не разобравшись спросонья, кто перед ним, Санеми ненароком зарежет её клинком.       Он ведь охотник на демонов, а они привыкли спать где угодно, хоть на голых камнях, так что вряд ли нуждался в том, чтобы его укрывали, и Незуко несколько раз повторила это себе, но желание сделать это упрямо оставалось на месте, сводя с ума своей зудящей навязчивостью.       Если Санеми и убьёт её по случайности, это тоже будет своего рода решение проблемы с Мудзаном, так как он не сможет поглотить ту, кого не существует, поэтому Незуко набрала полную грудь воздуха, зажмурилась и преодолела оставшееся расстояние в пару беззвучных прыжков — в том, что способность к этому была дана ей для охоты, а использовалась для заботы об охотнике на таких, как она, была определённая степень иронии.       Незуко была убеждена, что Санеми мгновенно проснётся, как только она приблизится к нему, не зря же он входил в число Столпов, так что была готова в любую секунду отскочить назад или принять удар.       А тот не проснулся даже в момент, когда она опускала на него покрывало, подрагивающими от волнения пальцами поправляя края, чтобы как следует прикрыть плечи и шею, только слегка шевельнулся и поёрзал, устраиваясь удобнее. Это было нетипично для охотника, и Незуко, прижав руки к груди, постояла над ним несколько мгновений в ожидании, что сейчас раздастся язвительный комментарий, но и этого не произошло — судя по всему, Санеми правда спал в её присутствии, и от осознания этого грудь сдавило каким-то незнакомым чувством,       Может быть, она преуменьшила, называния появившийся между ними мостик всего лишь смирением.