Дорога появляется под ногами идущего

На следующий день Джессика была на пороге их дома уже в три часа дня. Дин увидел её через окно на кухне и с особым удовольствием наблюдал, как она переминается с ноги на ногу, не решаясь войти. — Войди уже, Джесс, — сказал он, открывая дверь. Дин застал Джесси врасплох — она мгновенно покраснела. — Я…я…я… Губы девушки судорожно открывались и закрывались, пока та пыталась найти подходящие слова. Это было чертовски мило — наблюдать за тем, какие глупые драмы устраивают школьники. И его брат — главный глупец из всех. — Не переживай. Входи. Он взял ее за руку и повел прямо к Сэму в комнату. Джесси не поднимала головы, и ладошка ее была потной от нервного напряжения. Как же Дину хотелось бы показать лицо Сэма Кастиэлю — он выглядел так, будто вот-вот взорвется. Дин переживал, насколько Джессика может испытывать симпатию к этому стеснительному задохлику, теперь еще и бритоголовому. В её памяти Сэм, наверняка, остался улыбчивым и мускулистым парнем, пропадающим в спортзале с целью её впечатлить. Теперь же… он был похож на смерть — бледный, с выпирающими скулами и сдувшимися мышцами. Трагическое молчание. Впору было смеяться, но лицо Сэма словно говорило: «Ты предал меня, Дин. Зачем сказал ей? Зачем привёл её?». Ему не понять, что Дин не мог поступить иначе. У Сэма ведь нет младшего брата, чье взросление он бы видел, за чьи успехи радовался бы, как за свои, о ком Дин обещал всегда заботиться. — Помнишь эту девчонку, Сэмми? Конечно, Дин не нашел слов лучше. Хотелось немного разрядить обстановку, поэтому он выбрал свой любимый путь — обращать все человеческие боли в неловкие шутки. — Конечно, он меня помнит, — ожидаемо, гордая Джесси отреагировала на его высказывание. Отлично. Сдвинулись с мёртвой точки. Джессика, наконец-то, посмотрела на Сэма. — Что ты здесь делаешь? — спросил он робко, но у девчонки совсем поменялось выражение лица. — Услышала, в каком жалком состоянии ты пребываешь! Не хватало только попкорна — он будто смотрел мелодраму про подростков. Наверное, Дину не следовало оставаться с ними в комнате, но любопытство оказалось сильнее него. К тому же, если рассерженная Джессика начнет колотить Сэма, нужно будет оперативно вмешаться. Он ведь не сможет быстро среагировать, находясь в другой комнате, правда? Значит находиться здесь — это необходимость, а не его прихоть. — Слушай, Джесс, сейчас не лучшее время… — Заткнись, Сэм! — крикнула она своим командирским голосом. Он всегда таким становился, когда Джесс очень злилась. Сэму, вообще-то, подходила девушка такого характера. Хорошо уравновешивала его привычку мямлить. — Я так переживала. Так волновалась, так боялась, что чем-то огорчила тебя. Столько писала… столько звонила… столько плакала, не понимая, в чем провинилась. Разве тебе… разве я тебе совсем не нравлюсь? О боже. Он всегда удивлялся тому, насколько легко у женщин могут меняться эмоции, и теперь, когда Джессика плакала, Дину стало безумно жаль её. Захотелось провалиться под землю от стыда за своего нерадивого брата. Как можно быть таким идиотом? — Нравишься! Очень нравишься! — поспешил откликнуться Сэм, — просто… я думал, что… не нравлюсь тебе? «Это драма, достойная Шекспира», — сказал бы сейчас Кас с иронией. Что не так с этим ребёнком, Боже? Дин ведь совсем не был мямлей… он, если честно, не знал никого, кто мог бы походить на Сэма в его нерешительности, когда дело касалось любви. — Но ты ведь даже не спросил у меня. Даже… не предлагал ничего. Почему бы не ответить на сообщения? Хотя бы одно. Разве я этого заслуживала? Ты просто мудила, Сэм Винчестер! Придурок, напыщенный дурак, и у тебя никогда не будет девушки. Тон Джессики звучал обиженно и немного разъяренно. Она подошла к его кровати ближе, и младший брат молниеносно вскочил на ноги. Сэм смотрел на неё с такой любовью и чувством вины во взгляде, что Дину стало неловко здесь находиться. Он вышел, чтобы не смущать молодежь, надеясь, что его вмешательства дальше не потребуется. Но если даже Джесси все-таки его убьет — лучше умереть от рук красивой девушки, чем из-за цветочной херни, которой бы никогда у тебя не было, окажись ты хоть немного смелее.

***

Кастиэль был в замешательстве. Он не спал почти всю ночь, не в силах справиться с бурей эмоций. Почему столь маленький жест вывернул Каса наизнанку? Почему… поцелуй рук ощущался как нечто… интимное, сокровенное, ощущался как обещание, как начало чего-то… и надлом одновременно. Отрицать не представлялось возможным — Винчестер проявил к нему романтический интерес. Это точно! Сомнений быть не могло. Это не было шуткой… и не было сном. Хаос в голове превращал мысли в кашу. Гетеросексуальные мужчины не целуют своих друзей в ладони, ещё и с таким выражением лица! Как себя вести с Дином? Стоит ли обсудить произошедшее? Что ему, черт возьми, делать? Довериться судьбе, плыть по течению? Будь что будет? Он не умел так жить. Ему важно было планировать, рассчитывать каждый следующий шаг, знать перспективы на ближайший год. Кас обещал себе, что его сердце больше никто не разобьёт, он не станет влюбляться даже в Дина Винчестера, но ничего не вышло… Тогда Кас стал тешить себя мыслью, что взаимности ему никогда не дождаться, а значит рано или поздно чувства угаснут сами собой. Но теперь… когда Дин потянулся к нему, когда дал надежду Кастиэлю, душить в себе всё человеческое становилось непомерно тяжело. — Касси, ты обещал мне никогда больше не смотреть на других мужчин, слышишь? Ты обещал никогда не смотреть на других мужчин. Не смей смотреть на других мужчин! Учитель Андерсон был красивым, хорошо сложенным мужчиной в хипстерских очках и всегда выглаженном коричневом костюме. Девочки, вдохновлённые его манерой читать лекции, всеми силами пытались завладеть вниманием мужчины, но ничего не выходило. Он оставался невозмутимым и совершенно нетронутым нежной женской влюблённостью. Кас тоже смотрел взбудораженно, восхищенно, чувствовал странное холодящее чувство в животе, когда мистер Андерсон к нему обращался. Ему казалось, что учитель выделяет его среди остальных, что обращает на него больше внимания, чаще ему улыбается и даже беседует с ним после уроков. Кастиэль смотрел на него как на отца. Желание быть похожим на этого прекрасного мужчину заняло все его мысли. Получить одобрение мистера Андерсона становилось жизненно необходимым. Под его началом Кас стал изучать Римскую Империю, выучил наизусть имена всех римских императоров, прочитал «Государя» Макиавелли и даже сходил на лекцию про известного военачальника Велизария. Настоящий отец стал к нему холоден, когда узнал, что его сын гей. Ему было всего пятнадцать, и он, наверное, не мог заявлять с уверенностью о своей ориентации, но внутри себя Кас всегда знал — девушки ему не интересны. Остальные одноклассники уже начинали заводить первые неловкие отношения, мастурбировали на порнографию с пышногрудыми девицами и вожделенно пялились на одноклассниц в коротких юбках, но Кас… Смотрел только на мистера Андерсона и ощущал странное, мерзкое желание прикоснуться к нему. — Кастиэль, — однажды остановил его учитель, когда тот уже собирал вещи в рюкзак, — у меня есть два билета на повторный показ «Очень страшного кино». Знаю, что ты любишь такое. Не хочешь сходить? — Хочу! — почти сразу ответил Кас, неловко улыбаясь. Тогда Касу влечение к учителю не показалось странным, и его действия не вызывали никаких вопросов. В конце концов, какая разница, сколько ему лет? Это ничего не значит! В кинотеатре Кас ощутил, как чувство эйфории разрастается в груди — пока на экране происходили потешные убийства, мистер Андерсон игриво проводил пальцем по его ещё маленькой ладони. — Только… никому не говори, ладно? Это будет нашим секретом. Конечно, Кас бы не стал говорить. Делиться тем, как прекрасное лицо этого мужчины улыбалось, как он неторопливо гладил его ладонь, как нежно поцеловал Каса в губы, когда они попрощались. Это был его первый поцелуй. Губы ещё долго пылали, как и щеки, а мистер Андерсон всегда улыбался, видя смущение Кастиэля, видя то, как сияют его влюблённые глаза. — Мне нравится твоя стройность, — сказал мистер Андерсон, когда обнимал его, — ни за что не толстей, хорошо? Ты самый красивый мальчик. Я люблю стройных мальчиков. Расстроюсь, если ты прибавишь в весе. Это было нормально. Мистер Андерсон имел права требовать от него идеального тела, ведь он сам был идеалом с головы до пят. Кастиэль не хотел терять того, что между ними сложилось. Той чистой любви, которую он воображал раньше перед сном. Очевидно, что именно учитель Андерсон был его соулмейтом, хоть он и страшно боялся узнать, какая у него фраза на руке. — Касси, ты такой милый мальчик, — он повторял это, гладя его по щеке, — понимаешь, Касси, люди не понимают нашей любви. Никто из них не понимает, что ты мыслишь гораздо глубже сверстников, что ментально тебе далеко не пятнадцать. Поэтому не говори никому, Касси. Чтобы мы могли… быть вместе. И Кастиэль молчал. Он молчал, пока его мама, замечая изменения в поведении, с энтузиазмом расспрашивала, не влюбился ли её сын. Но он всегда отвечал отрицательно, а ещё отказывался от маминых панкейков, которых раньше обжирался, потому что мистеру Андерсону по душе хрупкие люди. — Касси, я тебя люблю, знаешь? Да, сегодня я решил, что люблю тебя, мой милый мальчик, — сказал учитель, когда целовал Каса в тёмном переулке, где их никто бы не мог увидеть, — придёшь завтра ко мне? Прийти к нему… мистер Андерсон хотел показать, как живёт, познакомиться поближе? Касу нравилась эта идея! Увидеть, где живет любимый, узнать, какой у него вид из окна, чем он питается, где спит… казалось пределом мечтаний его наивного, глупого сердца. У мистера Андерсона были красивые апартаменты в отдалённом уголке города. В пару шагах от дома располагался густой лес, парковка и несколько магазинов находились прямо в доме для удобства жителей. Учитель повёл Каса на кухню и вручил ему бокал, полный вина до самых краёв. — Ты не такой, как остальные подростки, Касси. Ты взрослый. Тебе можно выпить. Он проглотил обжигающий напиток почти залпом — настолько хотел казаться крутым перед человеком, которого любил, и чьё мнение особенно ценил. В голове закружилось, когда Кас опустошил второй бокал, предусмотрительно налитый учителем. Он на несколько минут удалился, чтобы что-то показать Кастиэлю, а потом вернулся с тюбиком в руках. — Знаешь, что это такое, Касси? Он отрицательно помотал головой. — Это смазка… чтобы мы занялись сексом. Тяжёлое чувство напряжения свалилось на него, подобно огромной гире. Кас знал, что когда-нибудь откроет для себя мир половой жизни, но сейчас его ноги судорожно сжимались от страха. Он не был готов. — Касси, любимый, не бойся. Ничего не бойся, когда я рядом, хорошо? Просто… мне это очень нужно, понимаешь? Очень хочется… Его глаза были умоляющими, влажными от опьянения. Кудрявые волосы касались носа Кастиэля, когда Андерсон над ним навис, и он робко кивнул, хотя знал… что не хочет этого больше всего в мире. Алкоголь немного заглушал адскую боль, которую он чувствовал в процессе. Сначала учитель пытался держать себя в руках, спрашивал, каково ему, может ли он двигаться… а потом сорвался с цепи. Кас хватался за его плечи, а слезы текли с глаз, но он терпел, потому что не хотел разочаровать любимого. Отвратительное чувство грязи не покидало его. Безумные глаза учителя, его лихорадочные укусы и поцелуи, небрежные движения, следы биологических жидкостей на простыне… От зрелища вдруг стало тошнить, и пока уснувший мужчина собственнически сжимал его талию, Кас беззвучно рыдал, чувствуя себя безнадёжно растоптанным. Он шёл домой поздним вечером, ковыляя от безумной боли в спине и заднице. В глупых романах мамы писали, что секс — это здорово и приятно, но на деле… Кас долго рыдал, не решаясь зайти в дом. Что, если его чуткая мама все поймёт? Увидит следы укусов на шее? Спросит, почему он пришел так поздно? Сможет ли Кас соврать ей? Но мамы дома не оказалось — она дежурила в больнице, папе же до Каса не было никакого дела. Это отличное стечение обстоятельств. Можно привести себя в порядок, постирать белье и немного прийти в себя. Руки едва двигались, когда он тер окровавленные трусы. Крупные, горькие слезы текли по бледным щекам. Он не хотел… так. Он не хотел! Не хотел! Он просто… просто… не мог потерять учителя. На ткани остались темные следы, которые он никак не мог вывести. Это раздражало. Не зная до конца, почему, Кас хотел избавиться от напоминаний о случившемся. Разве секс не должен быть приятным? Разве он не должен стать вершиной проявления любви у двух людей? Разве Кас… заслужил этого? Он отрицательно помотал головой. Учитель не хотел причинять ему зла. Просто не смог сдержаться, потому что любил его с особой страстью. Вот и всё. Учитель любил Кастиэля. Сомнений быть не могло. На следующий день он подарил Касу коробку печенья. Это была жестяная упаковка, в которой лежали красивые печенья цвета песка, фигурные, в виде ракушек. Внутри была записка: «Сегодня снова жду тебя у себя». Кас не понимал, почему, но у него похолодело в животе. Ему не хотелось идти! Не хотелось пережить всё снова! У него ведь… со вчерашнего дня все болело. Он сходил в туалет с кровью, долго не мог уснуть из-за тянущей боли в спине, но самое страшное творилось в голове. Голова не давала покоя. Кас не знал, что делать. Как ответить? Что сказать? Как намекнуть, что ему не понравилось? — Понимаете, у меня сегодня важные дела дома, не смогу улизнуть от родителей. Нужно помочь маме, — соврал он, надеясь, что получилось неплохо. Вечно улыбающееся лицо учителя вдруг сменилось на холодное, с ярким выражением недовольства на покрытом морщинами лбе. Кас нервно перебирал руками. — Ты не хочешь меня порадовать? Я тебе противен? — Что Вы, учитель! Вы… Вы не противны! Я люблю Вас! С губ сорвалось раньше, чем он успел подумать. Кас опустил глаза, смущённый собственной глупостью. — Касси, ты ведь не ждешь, что я поверю пустой болтовне? Мне нужны доказательства… доказательства твоей любви. Когда он назвал его так, когда снова перешёл на нежный тон, когда смягчил взгляд, Кас понял — он не сможет ему отказать. Он был в плену собственных чувств и не противился этому — несмотря на то, как гадко, как мерзко, как низко это ощущалось. От раза в раз не становилось лучше. Ему оставалось только привыкнуть, приспособиться к этому чувству, научиться им наслаждаться. Учитель был доволен. Учитель хотел его. Это делало Каса счастливым. Он чувствовал, что дыра внутри становилась только больше и не понимал, почему это происходило. Есть человек, который его любит и хочет. Почему же ему все время так больно? — Ты такой пассивный в постели, Касси. Скоро мне это наскучит, — шептал учитель, сажая мальчика на себя. Лицо Каса было красным, словно у него поднялась температура. Он спрятал щеки в плече мужчины, не желая столь тесного зрительного контакта с ним. Внизу болело, хотелось плакать от стыда, но учитель продолжал двигаться внутри. Мистер Андерсон был ненасытным человеком — они могли это делать по несколько раз в день, и ему обязательно требовалось проникновение. Кас чувствовал себя измождённым. Но он любил мистера Андерсона, и потому был готов терпеть многое. — Касси… тебе нужно взять его в рот… давай, а то учитель разозлится. Кас не знал, как это делается — он давился, чувствуя нарастающую тошноту. Мистер Андерсон толкался в его рот, а Касу казалось, что он вот-вот задохнётся. — Глотай. Не смей выплёвывать. Касу не нравилась грубость, не хотелось агрессии в этом процессе, но он не знал, как донести до мистера Андерсона свои чувства. Он ведь почти ничего у Каса не спрашивал — не интересовался, насколько тому комфортно, как ему хотелось бы. Не замечал слез, текущих по щекам, то, как он морщился от боли, как неприятно и плохо ему было. Кас не понимал — почему он так сильно держался за этого человека? Почему чувствовал к нему…настолько сильную привязанность? — Мистер Андерсон. Мне не нравится заниматься сексом. Он осмелился, потому что казалось, будто учитель в хорошем настроении — мужчина получил премию за выигрыш в учительском конкурсе и немного выпил по этому поводу. Касу снова достался большой бокал красного вина, который быстро сделал его мозги затуманенными. — Что это значит? — хорошее настроение стёрлось с его лица как будто его и не было. В животе похолодело — Кастиэль не ожидал такой резкой реакции. Весь его запал сошел на нет, он снова опустил голову вниз и захотел закрыться от всего мира. — Я тебе противен, да? Ты просто притворялся ради хороших оценок? Он не понимал, почему учитель всегда переворачивал его слова, но ощущал странное чувство вины, будто тот был прав. — Нет, вовсе нет! Просто… может быть, вы могли бы… аккуратнее… немного нежнее… со мной обращаться? Кас отпил вина, избегая взгляда учителя. Тот, кажется, немного смягчился — улыбка вернулась на его прекрасное лицо. — Почему же ты раньше мне не сказал? Учитель полез с поцелуем — самым мягким и нежным, какой он только ощущал в своей жизни. В какой-то момент Кас оказался у него на руках, и Андерсон потащил его в спальню. Но ему совсем не было страшно. Касу казалось, что мистер Андерсон понял его, что теперь все между ними изменится. И сначала действительно так казалось. Мистер Андерсон осторожно с ним обращался, поглаживая по спине, шепча милые слова о том, как он важен и ценен. Но вдруг что-то в нем снова изменилось. Как будто присутствующего здесь человека подменили — он навалился сверху, прижимая его к кровати, оставляя болезненные укусы на коже мальчика. Он сделал все без малейшей подготовки — быстро, мерзко и унизительно толкался в него, закрывая рот Каса ладонью, чтобы заглушить его крики. Испачкав, наконец, Кастиэля в своей липкой сперме, мистер Андерсон быстро вырубился. Кас отчаянно рыдал, сжимая подушку в своих руках. Он не понимал… не был способен понять, как можно так сильно ранить человека, которого любишь. Может быть… мистер Андерсон в принципе не любил его? Может быть, он просто… пользовался его телом, когда хотелось, а все остальное для него не имело значения? Его тошнило, внутренняя сторона бедер была вымазана в крови. Но по сравнению с болью моральной… тем кошмаром, рвущим его сердце… Это был пустяк. Да, пустяк — с пустыми стеклянными глазами он принял душ, оделся и покинул дом мистера Андерсона, мирно сопящего под пушистым одеялом. Кажется, так себя чувствуют монахи, вдруг потерявшие веру. Они осознавали, что вещи, заполнявшие их жизнь смыслом, на самом деле не имели никакого значения и бросались в моря с камнями на перевес. Кас всегда много думал о самоубийстве, но сейчас эта мысль казалась настолько правильной, органичной для его ситуации, что сомнений быть не могло. Только бы… вернуться домой… в последний раз взглянуть на свою семью. Хотя бы мысленно с ними попрощаться. — Кас! Ты ведь собирался остаться на ночевке у Фионы? — мама не спала, сидя с огромным медицинским справочником на кухне и ела печенье с молоком. Было так стыдно, что он всегда врал ей. Мама всецело доверяла ему, а Кас просто… не оправдал этого… он был так виноват… Отвращение к себе заполнило мальчика, и слезы бесконтрольно потекли из больших грустных глаз. Мама тревожно встала со стула и подошла к сыну. — Милый, что такое? Расскажи, пожалуйста, что случилось? Мама не будет злиться. Мама всегда на твоей стороне. Всегда на его стороне…? Даже если он — поганый, мерзкий, порочащий доброе имя семьи гей, которого только что злостно изнасиловал его учитель? Даже если он тряпка, не способная отстоять мнения? Даже если… на протяжении нескольких месяцев… мистер Андерсон делал с ним все, что хотел, а тот молча терпел, боясь сказать слово поперек? — Кастиэль. Пожалуйста. Мама тоже заплакала, гладя его по лицу, стараясь поймать с ним зрительный контакт. Он смотрел сквозь нее, погруженный в эти ужасные, мрачные мысли. Слёзы текли всё сильнее, оставляя влагу на маминых теплых руках. Оказалось, что ровно через пять секунд он упал в обморок — очнулся Кас только в больнице с сидевшей рядом мамой, на лице которой был неописуемый ужас. Кас тревожно прокручивал варианты в голове… наверное, его осмотрели, увидели кровь на трусах, сделали предположения… О боже мой! Боже мой! Боже мой! Боже мой! Он схватился за голову, не справляясь с новым приступом плача. Стыдно смотреть ей в глаза. Стыдно… стыдно… как же ему было стыдно… — Ты ни в чем не виноват, — на лице мамы прослеживались признаки недосыпа, — ты ни в чем не виноват. Она снова заплакала, и рев ее был истерическим, словно шел из потаенных уголков души. Ей не стоило жалеть его. Ей не стоило, потому что он не заслуживал сочувствия… он не заслуживал… хорошего отношения, потому что теперь был грязным. Кастиэль выблевал все, что ему удалось съесть на завтрак, когда очередной флешбек с самого страшного времени его настиг. Давно с ним такого не было… он лечился у психиатра, ходил на терапию некоторое время и в целом… казалось, что перешагнул через свое прошлое. Но это невозможно полностью пережить. Невозможно забыть. Невозможно простить. Щеки горели от слез, пока он лихорадочно набирал номер Стива. — Привет. Мне нужно уехать на две недели. Можешь предоставить мне право на удаленное обучение на это время? — Боже, Кас, что с тобой случилось? — Я заболел, — беззастенчиво соврал он, — мне очень плохо, наверное, лягу на госпитализацию. — Конечно, конечно, Кастиэль, я всё устрою. Не переживай. Лечись. Не нервничай по пустякам. Выздоравливай. Нужно было сбежать. Сбежать на какое-то время от взаимодействий с Дином Винчестером, подумать, что делать дальше. Шансов у них с Винчестером быть не могло. Разве Дин захочет его, если узнает, насколько Кас низкий и отвратительный человек? Нет. Быть не может. Такие, как Винчестер и Новак, не должны пересекаться даже в виде фамилий на листе бумаги. Им следует держаться друг от друга подальше. Потому что Дин идеал. А Кас — пародия на человека. Он собирался уехать домой. Там, где хоть какое-то время… будет спокойно.

***

Дину не нравилось, когда Кас не отвечал на его звонки. Почему-то не покидала мысль, что с этим странным парнем могло что-то случиться, словно дурацкие ситуации ходят за ним по пятам. Но сейчас он волновался даже больше, чем обычно. Кастиэль не выходил на связь уже пять дней. В университете сказали, что он заболел, объясняя отсутствие в университете. Заболел? И что с того, можно игнорировать звонки и сообщения своего… А кем они вообще друг другу приходились? — Может быть, ты ответишь хотя бы на одно сообщение? Просто скажи, что ты жив и прочее дерьмо, и я оставлю тебя в покое. Дин долго всматривался в экран телефона, но Кас оставил очередную попытку с ним связаться без ответа. Что это, черт возьми, такое? Почему Кас считает, что может трепать ему нервы, зная, как Дину достается от Сэмми, едва пришедшего в себя после болезни? — Почему ты такой хмурый? — Сэм присел рядом, наблюдая, как злобно Дин сканирует экран своего айфона. — Не твое дело, Сэмми, — он спрятал телефон, ехидно улыбаясь младшему брату, — лучше расскажи, что там у тебя с твоей красоткой Джессикой. — Она действительно предлагала тебе станцевать с ней на выпускном? — Да. Пьяная дура, — кивнул он, за что получил несильный пинок от Сэмми, — отрасти себе яйца прежде, чем бить такого мужчину. Сил совсем не осталось после объяснений со своей несчастной любовью? — Дин! Сэм настолько возмутился, что не нашёл слов для ответа. Дин рассмеялся. — Представь, Сэмми, какой ты неудачник, что заработал себе хана...хана...ханахаки от любви, которая была взаимной, но тебе просто не хватало смелости признаться. Это, правда, история, заслуживающая моего младшего брата. Только с тобой могло случиться подобное. Сэм запустил в него подушкой, от чего Дин ещё больше рассмеялся. — Я хочу поблагодарить Кастиэля за все, что он сделал для меня, — вдруг заговорил Сэм серьезным тоном, — он очень хороший человек. Да, Сэм, ты даже не представляешь, насколько. В их жалкой жизни, полной предательств со стороны близких, этот неловкий и неуклюжий парень стал приятным исключением. Он помогал Дину, тратя время и силы, вызвался спасать его брата, хотя не был обязан и всегда...вызывал у Винчестера улыбку. Дин не думал, что он ещё способен, что называется, улыбаться всем сердцем. Когда ты не просто используешь мышцы лица, чтобы создать иллюзию благополучия, а все внутри тебя сияет ярким светом. Боже, что за дерьмо. Дин никогда не мыслил метафорами, он же не девчонка, в конце концов. Но Кастиэль был настолько особенным, что вызывал в Дине чувства, каких он раньше не испытывал. Он любил своих бывших девушек, заботился о них и радовал в меру возможностей, но сейчас, когда Дин думал о Касе, он чувствовал, что хочет прыгнуть выше головы. Сделать больше. Преодолевать себя… ради того, чтобы увидеть редкую улыбку на его лице. Посмотреть в глаза небесного цвета и увидеть их счастливыми. Поэтому сидеть на месте не удавалось. На следующий день Дин, полный решимости, грубее, чем следовало, постучал в кабинет Стива. Он боялся увидеть его в пылу оргии с кем-то из студентов (информация, сгенерированная его глупой фантазией и не имеющая никаких предвестников в действительности), потому не стал врываться. — Винчестер? Стив выглядел удивлённым — не то чтобы Дин часто к нему заглядывал. Дин в целом к Стиву относился больше отрицательно, чем положительно. Раздражала его показушная доброта, улыбка во все зубы, его желание всем угодить. Типа, чел, что с тобой не так? Где ты настоящий? Дин не ощущал искренности, а потому слегка презирал своего куратора, хоть и был ему благодарен где-то в глубине души. — У тебя нет адреса родителей Новака? Стив приглашающе махнул рукой, и Дин зашёл внутрь кабинета, ожидая ответа. Мужчина закрыл дверь на ключ. — Зачем тебе? — Он мне не отвечает. Хочу узнать, что случилось. — Кастиэль лечит здоровье в госпитале. Нет нужды беспокоить его или его родителей. Дин знал, что Стив снова будет играть в наставника. Ему совсем не хотелось грубить куратору, зная, насколько он ему обязан, поэтому Винчестер со всех сил старался сохранять спокойствие. — Стив. Я хочу знать, что все хорошо. Большего не надо. Стив крепко задумался, показательно приставляя палец к губам. На его лице вдруг нарисовалась гадкая ухмылочка. — О мой бог, ты волнуешься за Каса, да? И как же держать себя в руках, когда этот придурок настолько прямолинейный и бесцеремонный в своём поведении?! — Какое тебе дело, просто дай адрес! — Я никогда не видел тебя таким, Винчестер, это очень смешно… и очень мило. Мило больше, чем смешно. Самую малость больше. Хотя, что уж там, ты всегда был милым мальчиком, хоть и скрывал это. Но смешным чуть больше, чем милым. Точно. А Кас всегда был очень грустным и очень серьёзным. Это то, чего Дин боялся, когда сюда шел. Стив был старше всего на восемь лет, но хорошо помнил Дина ребёнком. Он ненавидел то время своей жизни, и потому не хотел, чтобы другие напоминали ему. — Стив, я просто хочу адрес родителей Каса! Не устраивай блядский цирк! Ты вообще когда-нибудь ведёшь себя адекватно? Кажется, Стива расстроили слова Дина — ко всем прочим недостаткам, куратор был ещё и жутко ранимым, легко восприимчивым человеком. Конечно, Винчестеру стало стыдно, и он поспешил извиниться. После подобных выпадов на благосклонность Стива надеяться не приходилось. — Скинул тебе сообщением. Это запрещено политикой конфиденциальности университета, поэтому не говори никому. Ни за что! Дин положительно кивнул, извинился ещё раз напоследок и вышел из кабинета. Оказалось, что город, где жили Новаки, находился всего в часе езды. Джесс осталась присматривать за Сэмом, пока он боролся с последними последствиями болезни и готовился к операции, потому Дин со спокойной душой мог уехать. Просто узнать, что происходит. Жив ли… Кастиэль вообще? Скоро он остановился у большого красивого дома. Был небольшой сад с цветущими даже в холодное время розами, аккуратно постриженный газон, остатки игрушек после рождества и работающие гирлянды с несколькими перегоревшими лампочками. Дин стал немного нервничать. Что он скажет?! Как объяснит, откуда взял адрес, почему вообще приехал? Его ведь никто не приглашал. «Что с тобой, черт возьми? Не будь тряпкой!» — сказал он самому себе и неловко позвонил в звонок. Ему почти сразу открыла женщина лет пятидесяти. Дин на мгновение замер — черты Каса настолько явно прослеживались в ней. Те же глаза, чёрные волосы и пухлые губы. Это было так… забавно. Он, в отличие от Новака, совершенно не был похож ни на кого из родителей, и потому никогда не мог понять, каково это — узнавать себя, вглядываясь в лица родных. — Здравствуйте. Меня зовут Дин. Я хочу узнать, что с Кастиэлем. Женщина широко распахнула глаза. Её руки потянулись к нему, и милая женщина, не сказав ни слова, обняла его. Это было странно и пугало ещё больше. Воображение подкидывало самые ужасные сценарии, и сердце забилось быстрее. — Иди за мной, — сказала миссис Новак и привела его прямо на кухню. Дин ничего не понимал. Что происходит? Почему она не отвечает, где Кастиэль? — Ты пьешь чай или кофе? — спросила женщина совершенно будничным тоном. — Ничего не нужно, просто скажите, что с Касом? — нервное напряжение не позволяло ему быть учтивым с мамой важного ему человека. Но та, кажется, не обратила внимания. Она не выглядела безутешной матерью погибшего ребёнка, поэтому Дин надеялся, что его самые страшные предположения оказались беспочвенными. Большая кружка с дымящимся кофе была протянута её тонкой рукой, и Дин взял, отпив слишком большой глоток. — Понимаешь, Дин… Кастиэлю сейчас очень непросто. Возможно, ты пришел зря. Он даже с нами не общается. Только сидит в своей комнате и молчит. Миссис Новак едва сдерживала слёзы. Ее голос был надломленным и дрожащим, глаза — красными и уставшими. Дин пришел в ещё большее замешательство. — Уверен, что смогу помочь, — сказал Винчестер твёрдо. Женщина снисходительно улыбнулась, не воспринимая его слова всерьёз. Его стала злить эта ситуация. Надпись на руке чесалась, как проклятая, и кожу захотелось разодрать в мясо. — Касу даже психотерапевт не до конца помог. Боюсь, что эту дыру внутри него никому не заделать. Если ты собрался играть в спасателя, то лучше уходи. Иначе разочаруешься. — Послушайте, миссис Новак. Кастиэль мне не чужой человек. Она вопросительно взглянула на него, словно не до конца доверяла, словно сомневалась, что Дин действительно заинтересован в помощи её сыну. У него заканчивалось терпение, хотелось разнести здесь всё, лишь бы увидеть Каса и поговорить с ним. На столе лежали печенья с шоколадной крошкой. Дин взял одно, пытаясь унять тревогу. — Он помог мне вылечить брата. Он помог мне не вылететь из университета. Я ему, — Дин сделал небольшую паузу, — всем обязан. Женщина взглянула ему в глаза. Печаль её взгляда могла бы заполнить весь мир. — Ему тогда было пятнадцать, — стала рассказывать миссис Новак, и ее пальцы крепко сжали кружку, — он влюбился в своего учителя. Дин удивлённо смотрел на неё, стараясь вслушиваться в каждое слово, зная, как нелегко ей, наверное, приходится делиться болью с малознакомым человеком. — Никто не знал. Ни я, ни его отец. Мы не знали, как далеко зашли чувства Кастиэля. Мы вообще ничего о его чувствах не знали, — она шмыгнула носом, — всегда буду винить себя в этом. Если бы я так сильно не углубилась в работу, то смогла бы вовремя узнать, что у моего ребёнка полный бардак в жизни. За окном уже совсем потемнело, и лишь приглушённый свет освещал её измученное лицо. Дину казалось, словно он открыл ящик Пандоры. — Этот учитель растлил нашего мальчика, — миссис Новак расплакалась, — он издевался над ним, принуждал его к сексу, и мы узнали слишком поздно… Кас…он… упал в обморок на моих глазах. В больнице сказали, что у него кровотечение. У врачей возникли подозрения, которые подтвердились. Его изнасиловали. И самое страшное, самое ужасное, что этого подлеца, этого урода не смогли привлечь к ответственности, поскольку он успел сбежать. В Мексику или куда-то ещё, никому не известно. И дальнейшее преследование невозможно по закону, потому что имеющихся доказательств против него недостаточно. Винчестеру показалось, что в нём что-то безнадёжно сломалось — Кастиэль, его Кастиэль пережил кошмар наяву, но ничего никогда не рассказывал об этом. Никогда не показывал, что ему сложно, никогда не жаловался, никогда не грустил на людях. Он всегда носил эту боль глубоко в душе, не позволяя другим дотянуться. Должно быть, Кас чувствовал себя одиноким в собственном горе. Дин ведь так просто вывалил на него проблему с Сэмом, сопротивлялся занятиям, которые устраивались лишь ради его блага. И даже ни разу не спросил… а как он вообще себя чувствует? — Ко всему прочему, он выложил видео с Касом в сеть. Как будто всего, что он сделал, было недостаточно. Если бы жизнь позволила Дину встретиться с этим подобием человека, от него бы ничего не осталось. Дин бы убил его собственными руками. Растерзал бы, подобно зверю и скормил его поганый труп собакам. — Представляешь, какая у нас великая страна? Где-то бродит педофил, и никому нет дела. Остановился ли он только на Кастиэле? Одному Богу известно. Эта история была настолько отвратительной, что просто не укладывалась в голове. Он не мог. Поверить. Только сейчас Дин стал анализировать то, что замечал, но не придавал значения — вечную печаль в красивых глазах Кастиэля, его зажатость и закрытость, то, что он общался только с Дином из всего их потока студентов. Дин чувствовал досаду небывалых размеров — ему нужно было… раньше заметить… хоть раз спросить, все ли у Каса в порядке. Поинтересоваться его жизнью, а не втягивать в собственные проблемы. Приступ тошноты подступил к горлу, и он не сразу заметил влагу в уголках своих глазах. Боже мой… он не плакал уже сто лет, что за хрень? — Кас долго не мог ходить в школу после этого. Там все узнали о произошедшем, и это привело к травле, конечно. У него была попытка самоубийства. Даже антидепрессанты не помогали. Долго не могли найти лекарство, которое начало бы приносить результат. Пришлось переехать. Ему долго пришлось жить под чужим именем, чтобы эта история нигде не всплыла. Дин импульсивно скинул с себя кожаную куртку и встал из-за стола. Стало так больно, так горько, что было сложно дышать. Какое странное ощущение — никогда еще его сердце не болело так сильно за кого-то, кто не был его семьей. Не было ни одной девчонки, за которую бы так хотелось отомстить, не было девчонки, которую он бы так хотел утешить, кого бы он так хотел защитить. — Где его комната? — Первая дверь на втором этаже. Он ориентировался, пытаясь понять, где лестница. Миссис Новак еще больше расплакалась, и ему не хотелось ее донимать. Пара секунд, и Дин побежал по скрипучим дубовым ступенькам, чувствуя потребность как можно скорее оказаться рядом с Касом. Когда это с ним случилось? Когда боль за этого нелепого парня стала его болью? В какой момент… из странного парня-однокурсника Кастиэль в его глазах превратился в самого важного… самого ценного… В какой момент… его сердце стало гореть, если он не видел Каса больше одного дня? Дверь была приоткрыта, и Дин заметил тёплый свет, исходящий из комнаты. В тот момент стало плевать, насколько неуместно врываться к человеку вот так просто, плевать, что они друг другу никто, и Кас, возможно, не обрадуется ему. Стало плевать на всё, что раньше заботило. Дин практически по-хозяйски распахнул дверь, и Кас повернул голову, устремляя на него свои прекрасные глаза. Взгляд парня бегал, рот приоткрылся от удивления. Судорожно закрыв ноутбук, Кас хотел, кажется, встать, но свалил с себя раскладной столик. В тот момент Дин подумал, что любит в нём это — его неловкость, смущение, заставляющее его уши гореть, большие чистые глаза, сверкающие добротой и самоотверженностью. Как легко в голове сложился этот вывод из пяти букв — Л Ю Б И Т. И стало вдруг так страшно потерять его. И стало вдруг так необходимо прикоснуться. И Дин, не сказав ни слова, сгреб его в охапку своих объятий. Прижал к себе так, словно боялся отпустить — вдруг Каса снова не будет рядом? Вдруг бездна прошлого поглотит его целиком, и Дину придётся потерять Кастиэля? — Пожалуйста. Никогда не исчезай больше. Его шёпот звучал тихой молитвой в беззвучной комнате. Холодные руки Кастиэля робко обняли его в ответ, размещаясь на широкой спине. Он уткнулся носом в плечо Дина и затрясся в слезах, от которых у него разрывалось сердце. «Никогда не заставлю тебя плакать», — пообещал Винчестер в своей голове. «Никогда не позволю никому навредить тебе», — сказал он про себя, увидев заплаканные глаза, пока Кас пронзительно смотрел на него, словно разделся перед Дином душой. — Никогда не оставлю тебя, — повторял он вслух, целуя его влажные щеки. Он был маленьким котёнком в его руках, был израненной душой, умирающей от боли, был рёбенком, чье детство растоптали. И Дин, будучи не слишком эмпатичным человеком, чувствовал каждую рану на его бедном сердце и сам вместе с ним горевал по тому, что отняли у Кастиэля. Вечер за окном плавно перерос в ночь. А Дин держал Каса в своих объятиях до тех пор, пока он не уснул. Впервые за несколько дней, как подметила миссис Новак.