Не о любви

Вся следующая неделя проходит в бешеной гонке на работе. В преддверии выпуска майского номера в начале следующей недели мы с Антоном и Ильей каждый день остаемся в редакции допоздна. Вычитка статей, согласование черновых и финальных макетов, подготовка пресс-релизов и внесение финальных правок главным редактором — это занимает не только наше рабочее, но и практически все свободное от работы время. Ни разу за всю эту неделю я не покидала стены редакции раньше десяти вечера. А впереди еще трудовые выходные… Пятница. На часах половина десятого, и за окнами давно затемно. Мы сидим с Савельевым на кухне и обсуждаем финальные правки в моей статье за чашечкой кофе. За последнюю неделю кофе стал нашим верным спутником и уже не придает никакого заряда бодрости. Мы пьем его просто по привычке, тщетно внушая себе, что очередная порция кофеина поможет нам работать продуктивнее. — Вот тут надо дополнить анализ, — задумчиво говорит Антон, выделяя предложение с динамикой золота маркером. — И вот в этом абзаце разбить предложения на более короткие. А то они сложны для восприятия, — почесав макушку, добавляет он. — Ты в последнее время Толстого не перечитывала? А то начинаешь за здравие и заканчиваешь за упокой, — со смешком выдает светловолосый мужчина. На его лице отчетливо видны следы от усталости: темные круги под покрасневшими глазами, слегка отросшая светлая щетина, утомленный взгляд. Раньше, будучи уверенной, что единственное, на что способен Савельев — это трахать прекрасную половину человечества без разбора, я не замечала этого: ведь я впервые работаю с Антоном в таком тесном контакте. Забавно. Когда мы выпускали апрельский номер, я вставала на дыбы от одной лишь мысли, что мне надо согласовывать с ним чуть ли не каждую свою запятую и закорючку. Сейчас же работать с Савельевым — сплошное удовольствие. И теперь я прекрасно понимаю, почему Илья однажды сказал мне, что Антон — настоящий профессионал своего дела. Я подчерпнула у него очень многое. В своеобразной шутливой, а порой и нахальной манере, что является неотъемлемым савельевским атрибутом, Антон, в самом деле, учит. Главное, уметь его слышать. А не упираться рогом, как это делала поначалу я. Я никогда не устану восхищаться людьми, которые меня окружают. Каждый из них столько всего знает и умеет, что я, сама того не осознавая, с жадностью впитываю в себя каждое их слово, как губка. Антон всего на год старше меня, но, кажется, умеет столько всего, чего я при всем желании смогу достичь в лучшем случае через несколько лет. А про Илью я вообще молчу. В свои двадцать девять быть ведущим паровозом, столь тонко чувствовать аудиторию и нащупывать животрепещущие темы для того, чтобы практически каждый номер выстреливал в точку — для этого нужно обладать невероятным талантом и чуйкой. И насколько же надо любить и гореть своим делом для того, чтобы посвящать работе всего себя. Правда, свои минусы здесь тоже есть: нельзя полностью уходить в работу, забывая о том, что у тебя есть еще и свободная от этой работы жизнь. И в таком режиме эта жизнь просто проходит мимо тебя. — Алло, гараж, ты меня вообще слышишь? — Антон щелкает пальцами перед моим носом, и я вздрагиваю, отвлекаясь от собственных мыслей. В серых глазах пляшут смешинки, а уголки губ слегка приподняты. — Да, извини, задумалась. Так о чем ты говорил? — слегка тряхнув головой и заправив волосы за уши, переспрашиваю я. Савельев одаривает меня многозначительным взглядом и ухмыляется. — Я говорил о том, что тебе походу пора отдохнуть, — с сарказмом отвечает он, пододвигая мне распечатки со своими правками. — Завтра пришлешь мне финальный вариант статьи. Илюху в копию поставь сразу. — Антон, я еще в состоянии работать, — отнекиваюсь я, недовольно хмуря брови. — Ага, я вижу. Ань, у тебя уже глаза в кучу собираются. Езжай домой или в бар и отдохни. Завтра поработаешь, — отмахивается он. — К слову, я тоже не собираюсь торчать тут весь вечер, так что давай, — кивает он в сторону моего кабинета, — собирай вещички и топай. — А Илья? — А Илюха пускай сам тут развлекается. Он сказал, что у него еще встреча назначена, — пожимает тот плечами, вставая из-за стола. — Встреча? Практически в десять вечера? Еще и в пятницу? Не смеши меня, — скептически говорю я. Приподняв одну бровь, я скрещиваю руки на груди и устремляю выжидающий взгляд на Антона. — Савельев, что у него за встреча? — Это же твой мужик. Вот у него и спрашивай, — уходит он от ответа, кажется, уже пожалев о том, что ляпнул, не подумав. — Тем более, он как раз к твоим услугам, — ехидно улыбается он, завидев Шевцова в дверном проеме. Илья молча проходит на кухню и подходит к раковине, оставляя там несколько пустых чашек. Одного лишь взгляда на него достаточно, чтобы увидеть, насколько он вымотан. Впрочем, как и все здесь присутствующие, но он особенно. Безжизненное осунувшееся лицо, заволоченный пеленой усталости взгляд, мешки под глазами… Кажется, на этой неделе он вовсе забыл о том, что такое сон. О том, что такое жизнь вне работы. Мы видимся с ним только в офисе и общаемся в основном только по рабочим вопросам. Я ухожу домой, а он все еще остается в редакции. И только одному Богу известно, во сколько он покидает эти стены. Что бы Илья ни говорил на прошлой неделе, но он все равно, помимо журнала, занимается вопросами холдинга и подготовкой к внеочередному собранию, которое собирается провести в понедельник. Ведь, если верить словам Илоны, ни Алена, ни Андрей так и не вышли с ним на связь. И все так же продолжают ходить на работу. — Илья, — я отвлекаю его внимание от выбора чайного пакетика, и он оборачивается, устремляя на меня слегка раздраженный взгляд, — а с кем у тебя назначена встреча сегодня? — С Андреем и компанией, — устало отвечает он, взглянув на часы на запястье. — Скоро должны подъехать. — Ладно, голубки, я пошел, — хлопнув в ладоши, вклинивается в разговор Антон. — Не хочу провести скудный остаток пятницы в офисе или компании этих придурков. Анька, может, по вискарику выступим? Я угощаю, — подмигнув, предлагает он, на что Илья недовольно цокает языком, но ничего не говорит. У него, определенно, не осталось сил. Ведь в любой другой день он бы тут же прикрыл эту лавочку. — Можно, — соглашаюсь я, вставая из-за стола. — Я тебя догоню, — обращаюсь к Антону и киваю в сторону выхода, намекая ему на то, чтобы он оставил нас наедине. Что он, собственно, и делает с превеликим удовольствием, попутно насвистывая какой-то незамысловатый мотив себе под нос и выуживая из внутреннего кармана пиджака телефон. Я подхожу к Илье и обвиваю его шею руками. Он пристально смотрит на меня, а в его глазах я вижу бескрайнюю усталость и легкое недовольство. Мои губы трогает слабая улыбка. Его, определенно, не устроил мой ответ Антону, но он старается не подавать вида. Правда, получается у него это из ряда вон плохо. — Судя по всему, домой ты нескоро собираешься? — заботливо интересуюсь я, смекнув, что сегодняшний вечер мне снова предстоит провести без него. Хотя я и не рассчитывала особо на его компанию, прекрасно понимая объемы его работы. — Будет зависеть от их решения, — отвечает Илья, кладя ладони мне на талию и притягивая меня ближе к себе. — Аня, я очень по тебе скучаю, — шепчет он мне на ухо, щекоча мою тонкую кожу своей щетиной. — Давай завтра увидимся и проведем вечер вместе? — Если тебя жена отпустит, — язвлю я в ответ, довольно улыбаясь собственному остроумию. Он отстраняется от меня и ловит мой хитрый взгляд. — У меня пока нет жены, Аня. Но я как раз собираюсь провести завтрашний вечер со своей будущей невестой, так что отказы не принимаются, — его слова смущают меня, и я отвожу взгляд в сторону, чувствуя, как мои щеки начинают гореть и покрываться румянцем. — Ну, тогда договорись со своей работой и приезжай ко мне, — тихо отвечаю я. — У меня как раз на примете есть хороший фильм. Собиралась посмотреть его в одиночестве, но раз ты хочешь составить мне компанию, тогда я отложу его просмотр до завтра. — Боюсь, тебе придется потом его еще раз пересматривать, — с усмешкой говорит Илья, вынуждая меня снова взглянуть на него. Он хищно улыбается, словно лев, загнавший в угол свою добычу. — Тебе придется очень постараться, чтобы отвлечь меня от просмотра увлекательного фильма и поедания чипсов, — подыгрываю ему и встаю на носочки, сокращая расстояние между нашими лицами до считанных миллиметров. Наши глаза практически на одном уровне, и мы внимательно смотрим друг на друга. Как же мне хочется, чтобы мы находились столь близко друг другу как можно чаще. Каждый раз, когда он так смотрит на меня, мир вокруг останавливается, а внутри все начинает трепетать. Жизнь словно начинает играть новыми яркими красками, захватывая меня в невообразимый водоворот чувств. — Ну, не все же мне будет доставаться на блюдечке с голубой каемочкой, — лукаво парирует Илья и, сократив эти самые ничтожные миллиметры, накрывает мои губы своими. Его поцелуй полон нежности и чувств, от которых внутри сразу же начинает распускаться букет. Так всегда случается, когда он столь ласково и бережно целует меня. Словно впервые. Словно спрашивая разрешение на дальнейшие действия. Но, увы, в этот раз мы в редакции не одни. Улыбаюсь собственным мыслям. Прикусив мою нижнюю губу, как он любит это делать по своему обыкновению, Илья немного отстраняется от меня. — Антон тебя уже заждался, — с налетом легкого недовольства говорит он, покачивая головой. — Так что тебе пора идти. — Только не ревнуй, — отойдя от него, дразню его я и подхожу к столу, забирая оттуда распечатки с комментариями Антона. — Ты же знаешь, что для меня существует только один-единственный мужчина. И он, увы, женат на своей работе, поэтому мне приходится коротать вечера либо в одиночестве, либо в компании друзей, — пожимаю я плечами. — Знаю, милая, но я ничего не могу с собой поделать, когда дело касается тебя, — обреченно вздыхает он. — Я ведь уже говорил, что рядом с тобой чувствую себя пятнадцатилетним мальчишкой, которому вообще неведом голос разума. Так что это не ко мне. Я буду ревновать тебя даже к столбу, если мне заблагорассудится. — Ты неисправим, — качаю я головой и подхожу к нему. — Ладно, увидимся завтра, Илья. И только попробуй мне позвонить и сказать, что у тебя не получится. Я от тебя живого места не оставлю, — предостерегающим тоном говорю я, вынуждая его пропустить смешок. — После таких угроз у меня выбора не остается, — смеется он, целуя меня в лоб. — До завтра, милая, — я касаюсь ладонью его щеки и пристально смотрю ему в глаза. — До завтра. Уже скучаю, — улыбнувшись, я невесомо целую его и, покачивая бедрами, выплываю из кухни. Только попробуй завтра меня опрокинуть, Шевцов. Ей Богу, я тогда приеду к тебе домой и спалю тебя, твою квартиру и твои бумаги, от которых ты не можешь оторваться, дотла. Мне слишком сильно тебя не хватает. Я не могу довольствоваться только встречами, общением и мимолетными моментами нежности на работе. Это выше моих сил. Ты мне необходим, как воздух.

***

Вечерняя Москва прекрасна во всех ее проявлениях. В проносящихся мимо машинах в свете ночных огней, ярко освещенных улицах, снующих по тротуарам москвичах, торопящихся с работы домой, и пьяной молодежи, отмечающей окончание очередной учебной недели. Капли мелко моросящего дождя красиво переливаются под лучами уличных фонарей. Завораживающий вид. Илья, сколько себя помнил, всегда любил наблюдать за тремя вещами: как горят тлеющие в камине дрова, как другие люди воодушевленно работают и как выглядит ночная Москва из окна его кабинета. Но за последнее время его список слегка расширился. Он готов вечно наблюдать за тем, как Аня готовит, пританцовывая и напевая себе под нос красивую мелодичную песню из какого-то советского фильма. Как она спит. Как она красится. Как она улыбается. Как она смеется. Илья вообще готов вечно наблюдать за всем, что она делает. В каждом ее движении есть чарующая грация. Ее голос насквозь пропитан нежностью, обволакивающей слух и наполняющей его душу теплом. Ту самую душу, которая так долго была покрыта льдами. Льдами, которые растаяли, словно снег в оттепель. Оттепель, которая наступила с ее появлением в его жизни. В тот миг, когда он впервые увидел ее, Илья как будто очнулся от долгого сна. Своей красотою она пробудила его, и теперь его душа поет чуть ли не каждый день. Отныне он преисполнен чистой любви, оставив свое прошлое позади. Единственное, чего он искренне хочет — лишь бы Аня была рядом с ним. Кажется, в тот день судьба была так щедра и благосклонна, что подарила ему шанс встретить ее. И в тот момент словно связала их незримой нитью. И с той поры ему нужна только она одна. Его Аня. И каждый раз, стоит только ее образу всплыть в его голове, все тяжелые мысли улетучиваются, уступая место безграничной радости. Но только не сейчас. Сейчас Илья задумчиво стоит возле окна, скрестив руки на груди, и смотрит сквозь стекло в освещенную уличными фонарями ночь. В его душе сгущаются темные тучи, норовя вот-вот поглотить его с головой. Он въедливо всматривается вдаль в томительном ожидании трех людей. Грядущий разговор решит все: либо же Илья навсегда развяжет войну со своим братом, либо же вопрос решится мирно. Дверной скрип разрезает повисшую тяжелую тишину. Стук. Знакомый с детства мужской голос. — Могу войти? — Илья фокусируется на отражении в стекле. Андрей. — Проходи. Ты один? — спокойно спрашивает Илья, не поворачиваясь к брату. — Почему? — Потому что это только наши с тобой дела. Ни к чему впутывать сюда Лешу и Алену, — Илья усмехается и поворачивается к вошедшему в кабинет мужчине. Впервые за последние несколько лет поступок Андрея вызвал в нем хотя бы каплю уважения. Впервые он поступил по-взрослому. Впервые он не стал прятаться за спинами других людей. Возможно, для него еще не все потеряно? Может, он все же сможет встать на правильный путь? — Вот, — Андрей бросает папку на стол Ильи. — Здесь подписанные копии трех заявлений об уходе. Оригиналы лежат на столе у Илоны в кабинете. Также здесь нотариально заверенный договор о передаче всех моих акций моему отцу, — продолжает он, уверенно глядя старшему брату в глаза. — И вдобавок копии банковских выписок о транзакциях по реквизитам из тех документов, о которых ты говорил. — Отлично, — кивает Илья, почесывая подбородок. — Я, честно говоря, не был уверен, что у Алены получится вас убедить. — А чем ты вообще думал, когда предлагал бедной девушке подобную сделку? — с нескрываемой злобой спрашивает Андрей. Его светло-карие глаза мечут молнии. Илья давно не видел брата в гневе. Даже тогда, когда его жену поливали помоями на их собственной свадьбе. — Потому что она была единственным человеком, который пришел со мной поговорить, — безучастно отвечает Шевцов-старший. — У Леши кишка тонка, а ты слишком горд, чтобы прийти ко мне с подобным разговором. Алена — единственная, кто смог засунуть свою гордыню себе в зад и прийти ко мне. Или ты думал, я буду бегать за вами? — задает он риторический вопрос, словно это самая абсурдная вещь на свете. — В конце концов, это не меня поймали с поличным. А вы молодцы, повесили это на бедную девушку, — передразнивая брата, говорит Илья. — Когда мы приходили с тобой поговорить, кажется, ты был не в самом лучшем расположении духа, — скептически комментирует Андрей. — Когда приходишь о чем-то просить, последнее, что нужно делать, это качать права и оскорблять мою женщину, — холодно отрезает Илья. — Но у Леши, видимо, мозги совсем отшибло. Как и инстинкт самосохранения. — Приношу извинения за него. Уверен, Аня — прекрасная девушка, — дежурно говорит Андрей, на что старший брат качает головой. — Мне не нужны ваши извинения. Уже нет. Я вот что хотел у тебя спросить, — задумчиво начинает Илья. — Зачем тебе все это было нужно? Ты же воровал у собственного отца. В чем смысл? — негодуя, заканчивает он свой вопрос, который мучал его на протяжении стольких лет. На который он никак не мог найти ответа. — Потому что хотел быть лучше тебя, — честно признается брат, вызывая у Ильи искреннее удивление, отчего он вскидывает брови вверх. — Лучше меня? — усмехнувшись, переспрашивает он. — Андрей, я никогда не зарабатывал больше тебя. О чем ты говоришь? — Ты прав, — кивает тот. — Но осознание того, что у меня больше денег, позволяло мне спать спокойно. Хоть в чем-то я тебя обошел. Его слова пробуждают в Илье новую волну ярого негодования. Шевцов-старший никогда не претендовал на высокие должности в холдинге. Напротив, он всегда стремился в творческую стезю и всегда занимался медиапроектами, оставляя Андрею целое непаханое поле, на котором тот и развернул свою деятельность. Финансы, бизнес-процессы, организационная структура — все было под его контролем. Так что же именно его не устраивало? — Ты во всем был лучше меня. С самого детства тебя всегда ставили мне в пример, а на мои успехи родители каждый раз говорили, что ты уже давно этого достиг, — заметив немой вопрос в темных глазах, с остервенением говорит Андрей, с силой сжимая кулаки. — Я завидовал тебе, поэтому пытался хоть где-то тебя превзойти. — И как? — с нескрываемым презрением спрашивает Илья. — Получилось? — его желчь и высокомерие задевают Андрея до глубины души, но он изо всех сил старается сдерживать свои эмоции, дабы не выпустить их напоказ. — Андрей, быть лучше не равно воровать. Надо жить по совести и вести себя порядочно. Ты никогда не уступал мне ни в чем, кроме одного. Твои принципы настолько же слабы и шатки, как ты сам. После всего, что ты натворил, ты никогда не станешь лучше меня. У себя в голове так точно, — с осуждением заканчивает Илья. — Мне жаль. Но то, что ты хотя бы в последний момент поступил правильно, дает мне надежду на то, что для тебя еще не все потеряно. — Илья, — оскаливаясь, одергивает брата Андрей, — мне плевать на твои надежды и твое прощение. Засунь свое благородство себе в зад. — Дело твое, — Илья пожимает плечами. — Как только я проверю все документы, которые ты принес, пришлю тебе оригиналы и копии документов, которые я нарыл. Скажи, а почему ни твой, ни мой отец ничего тебе не говорили? Неужели им настолько плевать на то, что происходит в холдинге? — Они уже давно не интересуются делами холдинга, — раздраженно отвечает Андрей. — Они спокойно получают свои дивиденды и радуются жизни. И если бы ты не полез, то так бы все и было. — А аудит? Неужели аудиторская проверка не выявила никаких проблем? Это же все лежит на поверхности, — все еще недоумевая, спрашивает Илья. — Аудиторам тоже нужны деньги, — пожимает Андрей плечами. — Да и потом, эти схемы не так просты, как тебе кажется. Просто ты всегда был слишком умным и дотошным, — с ненавистью говорит брат, отчего Илью передергивает. Он никогда не слышал от него столько презрения и злости в свой адрес. Зависть — это страшно. И порой она творит с людьми ужасные вещи. Ну, как может быть такое, что человек, с которым они росли бок о бок, с которым играли все детство, с которым прикрывали друг друга перед родителями, сейчас смотрит на него с такой лютой ненавистью? В голове не укладывается. Внутри все сжимается от одной лишь мыли об этом, а сердце ухает вниз. — Ладно, — устало вздыхает Илья и садится в кресло, — можешь идти, — взмахом руки он указывает на дверь, давая понять, что их разговор окончен. — А по поводу Алены… — Я не хочу говорить про Алену, — перебивает его Илья. — Для меня этот человек больше ничего не значит. — В любом случае, я хочу, чтобы ты знал, что она любит меня не за деньги, как ты себе это вообразил. — Мне плевать, Андрей, — раздраженно отвечает Илья. — Если ты думаешь, что я стал к тебе хуже относиться из-за того, что вы сошлись, это не так. Мое отношение к тебе — прямое следствие твоих поступков. Я в тебе разочарован. Но, как ты сам заявил, мое хорошее отношение тебе нахуй не нужно, поэтому не пытайся мне ничего доказать. Меня это не волнует. — И что теперь будешь делать? — словно между делом, интересуется Андрей. — Я про холдинг. Займешь мое место? — Андрей, — вздыхает Илья, зарываясь руками в волосы, — мне всегда было плевать на этот холдинг. Я найду человека, которого поставлю на твое место. Сам я ковыряться в этом не хочу. — То есть ты готов перебиваться зарплаткой главного редактора и теми дивидендами, которые получаешь? — со скепсисом уточняет брат. — Да, Андрей. Именно так. Меня никогда не интересовали бабки, и ты это знаешь. Я люблю то, чем занимаюсь. И мне более, чем достаточно тех денег, которые я зарабатываю. Не лезь в мой карман. — Ты всегда был не от мира сего, Илья, — разочарованно вздыхает Андрей. Он никогда не понимал старшего брата. Илья всегда был в своем мире. Всегда стоял на своих каких-то возвышенных принципах. И всегда этим раздражал. Даже сейчас, когда освободилось столь привлекательное кресло, он собирается остаться в задрипанной редакции, словно пытаясь кому-то что-то доказать. Но проблема лишь в том, что Илья никогда ничего и никому не пытался доказать. Он всегда был слишком независим. И всегда этим раздражал. Может, проблема была не в том, что родители всегда сравнивали Андрея с ним? Может, проблема куда глубже? Может, он невольно хотел быть похожим на старшего брата, но не мог? Оттого и росла эта зависть. Росла эта выжигающая внутренности ненависть. И оттуда же появилось это ярое желание превзойти брата хоть в чем-то. Ведь, положа руку на сердце, Андрей был до чертиков рад, когда Алена отказала Илье и выбрала его. Честно говоря, и любви-то к ней у него никогда не было. Лишь симпатия и влечение. Лишь опьяняющее чувство победы над старшим братом. И трофеем в этой победе стала Алена. Но, кажется, Илье, в самом деле, на это плевать. Да, по началу Андрей получал удовольствие, видя, насколько его брат подавлен. Он чувствовал себя на коне. Но когда он увидел Илью на свадьбе в сопровождении Ани, на которую он смотрел с такой нескрываемой любовью и благоговением, внутри Андрея все оборвалось. Когда он узнал о том, как яро каждый из них защищает друг друга, Андрей понял, что даже здесь он проиграл. И от этого его ненависть начала разрастаться с новой, еще большей, силой. Да, зависть — самое поганое чувство, которое превращает даже близких друг другу людей в чудовищ. И та ненависть, которую Андрей транслирует к Илье, лишь вымещение отвращения и ненависти к самому себе. Ведь нужно иметь невообразимые смелость, силу и мужество для того, чтобы признаться самому себе в том, насколько низко ты пал. В том, что ты прогнил насквозь. И эти качества чужды Шевцову-младшему. Он — воплощение всех самых страшных пороков человечества. Он снова бросает на брата полный презрения взгляд. Но тому, кажется, до него нет вовсе нет никакого дела. Он лишь сидит и просматривает принесенные Андреем бумаги, с головой погрузившись в их изучение. Да, Илья, определенно, стоит гораздо выше на ступени человеческого развития. Такой порядочный, благородный, вежливый, добрый и правильный. Кажется, в нем нет недостатков. И от этого становится еще более тошно. Скрепя сердце, Андрей бросает сухое «до встречи» и выходит из кабинета, оставляя Илью наедине со сжирающими внутренности мыслями. От которых Илье настолько невыносимо, что хочется забиться в угол и остаться там, чтобы его никто не трогал. Никто, кроме одного человека. Невольно потянувшись к телефону, он набирает чуть ли не наизусть заученный номер. Аня, пожалуйста, возьми трубку. Ведь я так хочу услышать твой голос… Но в ответ слышатся лишь длинные бездушные гудки, а потом ее веселый голос на том конце провода. Неужели кто-то еще записывает свой голос вместо автоответчика? Ах да, это же Аня. И она совершенно ни на кого не похожа. «Всем привет, это Аня Ланская. Я обязательно вам перезвоню, как увижу пропущенный звонок. До связи! И хорошего дня!» Ее голос. Он так любит его слушать. Такой успокаивающий. Такой любимый. И уже такой родной. Порой, когда ему бывает невыносимо, он лезет в их диалог и слушает ее голосовые. И ее слова снова дают ему силы не сдаваться и не опускать руки. «Илья, хоть ты мне ничего толком не рассказываешь, я уверена, что ты все делаешь правильно. Просто потому что ты — это ты. И по-другому просто быть не может», — сказала она однажды, уверенно глядя ему в глаза. Аня всегда знает, что и когда ему говорить. Каждое ее слово невероятно проницательно. И всегда в точку. Задевает за самое живое. Она невероятно тонко чувствует его душевные терзания и муки совести. И хоть он не говорит об этом вслух, от ее глаз все равно ничего не укрывается. Они, словно закрадываясь в самые потаенные уголки его души и разума, дотрагиваются до самой его сути. И в тот день Илья думал о том, правильно ли он поступает по отношению к брату. Быть может, лучше оставить его в покое? Быть может, не стоит навязывать ему свои представления о справедливости и честности? Ведь не могут люди быть схожи во всех своих взглядах на устройство мира. Однако те слова прозвучали как раскат грома посреди ясного дня, расколов небо пополам. И ведь правда, что может быть проще, чем понимание того, что мошенничать и воровать — это плохо? Это стало для него будто глотком кислорода. И после этого он больше ни секунды не сомневался в своем решении. Вот же Аня. И где ее черти носят? Прожигая экран телефона немигающим взглядом, Илья, недовольно фыркнув, снова начинает рыться в списке своих контактов, выискивая номер своего друга. Не дай Бог, она до сих пор веселится в компании Савельева и настолько им увлечена, что даже не может подойти к телефону. Голыми руками закопает. Обоих. По очереди или одновременно — решит по ситуации. — Не ждал я тебя так скоро, — слышится хмельной голос по ту сторону спустя пару гудков, и Шевцов слегка расслабляется, откидываясь на спинку кресла. — Как все прошло? — Отлично. Они приняли мое предложение, — совсем безучастно отвечает Илья, который сейчас больше похож на призрака. Последний месяц слишком его вымотал. И физически, и морально. Нельзя так много работать. Нельзя столько переживать. Нельзя так часто заниматься самокопанием, словно пытаясь нащупать двойное дно внутри себя. Каждый раз, когда Илья приходит к Ане, она ворчит и, словно заучив наизусть, повторяет одни и те же слова. Потому что нельзя так себя изводить. А в ее изумрудных, столь полюбившихся ему, глазах всегда видно неподдельное беспокойство, волнение и заботу. Ей даже говорить ничего не надо: по ее взгляду все можно понять без слов. Всегда. Илья всегда знает, что она чувствует. О чем она думает. Чего она хочет. Даже если Аня старается скрыть свою истинную сущность за бравадой сарказма, колких высказываний и едких ухмылок. Так повелось с самого начала. Каждый из них чуть ли не с первого дня понимал истинные мысли и чувства друг друга. Словно они были знакомы, если не всю жизнь, то не один год так точно. — Что-то я не слышу радости в твоем голосе, дружище, — подмечает Антон, отвлекая Шевцова от всплывших в голове мыслей. — У тебя все в порядке? — В полном, просто умотался, — устало отвечает Илья. — Аня с тобой? — Нет, она домой укатила, как только опрокинула пару бокалов виски. Сказала, что у нее какие-то важные дела. На фоне слышится звонкий женский смех. И голос, игриво зазывающий Антона по имени. Ну, кто бы сомневался. Хороший бар, алкоголь и симпатичные на вид мордашки девушек: вот они — неизменные атрибуты, которые сопровождают Савельева каждую пятницу. Они будто несменяемые столпы, которые давно и очень прочно укоренились в жизни Антона. — А ты с кем? — нахмурившись, спрашивает Илья, почесывая переносицу. — Шевцов, я же не спрашиваю тебя, в каких позах ты с Ланской спишь, — подкалывает друга Антон. — Вот и ты не суй свой нос в мои дела. Ладно, я пошел. По работе мне сегодня не звони. До завтра я вне зоны твоего доступа! — короткие гудки. С трудом переборов себя, Илья спокойно кладет телефон на стол вместо того, чтобы швырнуть его в стену. Хотя именно это ему хочется сделать сейчас настолько, что аж руки чешутся. Какие-то важные дела. И какие же такие важные дела у нее могут быть в такой-то час, раз она даже трубку не берет? Ну, Аня, ну, погоди. Сейчас ты узнаешь, где раки зимуют. И куда она могла деться? Внутри Ильи зарождается буря недовольства и негодования. Могла бы предупредить, что у нее намечается что-то грандиозное на вечер. Хотя бы сообщение черкануть. Неужели это так сложно? Превозмогая собственное бешенство в попытке сохранить остатки самообладания, Шевцов с напускным спокойствием встает из-за стола и, схватив со спинки кресла пиджак, направляется к выходу из кабинета. Аня, не дай Бог, ты сейчас не дома.

***

Я никогда не считала и не чувствовала себя одиноким человеком. Сколько я себя помню, я всегда была окружена любовью матери, заботой отца, смехом Алисы и бескорыстным отношением людей, которых я называю друзьями. Мне всегда было, куда пойти. У меня всегда было место, куда я хочу вернуться. Мне всегда было, куда податься, когда невыносимо тошно и больно. И я благодарна судьбе за то, что я не знаю, каково это — чувствовать себя по-настоящему одиноким в толпе. Наверное, поэтому меня никогда не смущало пребывание дома в гордом одиночестве. Меня никогда не стесняла компания меня и себя. Ведь я всегда могла заняться всем, чего моя душа только может пожелать. Но только не сейчас. И это самое «сейчас» началось ровно в тот момент, когда я поняла, что бесповоротно влюблена в Шевцова. И нет, дело вовсе не в том, что мне скучно одной. Или в том, что я зависима от него в том самом негативном смысле, о котором можно подумать в данном контексте: эта история не про созависимые отношения. А все дело в том, что я сейчас сижу наедине с бокалом виски и бесцельно луплюсь в телевизор. И даже то, что я врубила своих любимых Гардемаринов, не имеет сейчас никакого значения. Я совершенно не вникаю в то, что происходит на экране. Сюжет этой картины я знаю наизусть с самого детства. Просто в тот момент, когда я переступила порог собственной квартиры и почувствовала, как сердце кольнула невыносимая тоска, мне было жизненно необходимо создать фоновый шум и видимость чьего-то присутствия в доме. Наверное, очень глупо и наивно было с моей стороны полагать, что это сможет отвлечь меня от мыслей об Илье. Чертов Шевцов. Чтоб тебе и твоей работе было пусто. Чтоб этот гребаный холдинг, твой братец и твоя бывшая провалились сквозь землю. Почему между нами существует такое бесчисленное множество «мне жаль», за которыми вечно следуют слова извинений и сожаления? Почему нас, столь невыносимо горящих и больных друг другом, постоянно что-то разделяет? Почему мы просто не можем быть рядом тогда, когда хотим? Почему, наконец-то встретив человека, которого я полюбила всем сердцем, я страдаю? Ведь раньше меня нисколько не смущало, что тот же Антон мог отменять наши встречи из-за работы. Может, дело как раз-таки в глубине моих чувств? Ведь к Савельеву я не испытывала и капли того, что чувствую к Илье… От размышлений меня отвлекает неумолкающий звонок в дверь, и от неожиданности я давлюсь выпитым секундой ранее виски. Вскидываю брови. И кого еще черт принес? Наташка с Некитом не в Москве, Савельев, скорее всего, уже кувыркается с той блондиночкой, на которую положил глаз в баре, Илья на встрече с Андреем и Аленой… Опять гребаная доставка с Озона? Обув мягкие тапочки, спрыгиваю с дивана и направляюсь в коридор, между делом отпивая терпкую жидкость из бокала. Может, у моей соседки в очередной раз закончился сахар, и она заленилась идти в магазин? Посмотрев в глазок, невольно шарахаюсь от двери и откашливаюсь. Не поняла, а он тут что забыл? Ставлю бокал на комод и, мельком взглянув в зеркало, нервно приглаживаю растрепавшиеся волосы. Очень смешно, Аня, будто тебе это как-то поможет. Звонок все никак не унимается. Он что, нарочно зажимает кнопку на стене? Хочет довести меня до белого каления? Или, может, решил устроить моим барабанным перепонкам встряску? Усмехнувшись, беру бокал и открываю дверь, вальяжно делая очередной глоток виски. — О, Аня… — то ли с облегчением, то ли с удивлением говорит Шевцов, наконец-то отпустивший кнопку звонка. — Ты дома? — А ты кого хотел здесь лицезреть? — со смешком спрашиваю я. — Иисуса Христа? И потом, где я еще должна быть, если не дома? — Я войду? — неуверенно переминаясь с ноги на ногу, спрашивает он, вызывая у меня усмешку. Отхожу с порога и киваю вглубь квартиры, тем самым приглашая его в дом. — Давно ты стал спрашивать разрешение, чтобы зайти? — недоуменно вопрошаю я, внимательно наблюдая за тем, как он вешает пиджак на плечики. Илья пропускает мой вопрос мимо ушей и молча направляется по коридору в сторону гостиной. Он сам на себя не похож. Может, встреча прошла не так гладко, как он предполагал? Может, ему наговорили всякой дряни, за которую эту троицу сжечь живьем будет слишком благосклонно? В меня закрадывается множество гнетущих и озлобленных мыслей, которые подпитываются неведением. — От кого цветочки? — войдя в гостиную, язвительно говорит он, вынуждая меня перевести взгляд на стоящую на столе вазу с букетом хризантем. — От Никиты? — Илья, что происходит? — ничего не понимая, задаю я встречный вопрос и вскидываю брови вверх. — Что за интонации? — Аня, еще раз спрашиваю, кто тебе подарил цветы? — Шевцов сверлит меня недовольным взглядом, заставляя меня уменьшаться в размерах. Его гнев осязаем и грузом ложится мне на плечи. Кажется, если я не отвечу на его вопрос, он собственноручно меня пришибет прямо на месте, словно надоедливого комара. — Цветы мне на днях прислал папа, — бурчу я в ответ. — Там записка вложена, можешь проверить, если не веришь, — иронично добавляю я и, допив остатки виски, ставлю бокал на стол. — Не хочешь мне объяснить, в чем дело? — не унимаюсь я, неистово желая узнать мотивы подобного поведения. — Почему ты не брала трубку? — снова игнорируя мой вопрос, продолжает наседать он, приближаясь ко мне. Я непроизвольно начинаю пятиться назад, пока не чувствую, как упираюсь в стену спиной. Его руки тут же оказываются по обе стороны от моей головы. Илья нависает надо мной, выжидающе глядя мне в глаза и не позволяя отвести взгляд в сторону. Сердце начинает бешено колотиться, отзываясь гулом в ушах. — Я оставила телефон на зарядке, а сама ушла в зал. Не слышала звонка. Что-то случилось? — Илья от недоумения вскидывает брови вверх, словно ничего глупее он раньше не слышал. — Ты издеваешься сейчас? — шипит он на меня, а я вжимаюсь в стену еще больше, невольно желая увеличить расстояние между нами. Ощущение, будто сейчас от меня сейчас и мокрого места не останется. — Аня, что я должен был думать, когда ты умотала сначала тусить с Антоном, после чего перестала брать трубки? А на мой вопрос, где ты, Савельев сказал, что ты укатила по каким-то важным делам?! — его голос срывается чуть ли не на крик, а внутри меня все обрывается. — Илья, успокойся… — подаю я слабый голос, всеми фибрами души желая провалиться сейчас сквозь землю. Колени дрожат, и если бы я не стояла сейчас возле стены, рухнула бы на подкашивающихся ногах. — Почему ты себя так ведешь? — Да потому что, блять, я с ума по тебе схожу! — рявкает на меня Илья, а от его слов сердце пропускает удар. — Аня, я не могу смотреть, как ты улыбаешься и смеешься рядом с кем-то, кроме меня! Меня убивает одна только мысль, что кто-то, кроме меня, может тебя касаться! Я не могу спокойно сидеть, зная, что ты выпиваешь в компании других мужчин! Да в конце концов, я жить без тебя не могу! Ты все время, везде и всегда в моих мыслях! Я сплю — ты мне снишься! Просыпаюсь — и сразу же думаю о тебе! Да что бы я ни делал, где бы я ни был, твое лицо всегда передо мной! — его глаза горят ярким огнем, а тот затяжной пожар, который пылал в его душе все это время, наконец-то вырывается наружу, обжигая меня своим горячим пламенем. — Аня, я люблю тебя, как сумасшедший! — в отчаянии выпаливает он, пристально глядя на меня. От услышанных слов я широко распахиваю глаза и начинаю задыхаться. Мне словно перекрыли доступ к кислороду. Голова идет кругом. Мне кажется, что сердце вот-вот остановится от переизбытка чувств. По телу начинает бить мелкая дрожь, а глаза — щипать от накатывающих едких слез. Зачем он это сказал? Я же просила не говорить… Прячу лицо в руках, до боли впиваясь в кожу ногтями. Чувствую, как он кладет руки мне на плечи и тихо зовет меня по имени. Поднимаю на него полные слез глаза, и в этот момент дверь, которую я так усиленно пыталась держать на замке всеми правдами и неправдами, распахивается. Ее словно безжалостно вышибают ногой, а я разрождаюсь громом и молнией. — Зачем?! — рявкаю я. — Зачем ты признался мне в любви?! Ты же знаешь, что я еще не готова принять твои чувства! Знаешь, что я не могу отдать тебе всю себя! Так какого черта ты бросаешь мне под ноги свое сердце и свои чувства?! — боль, рвущая меня на куски, неумолимо рвется наружу. Я начинаю колотить его кулаками по груди, а он в мгновение ока перехватывает мои руки. — Аня, потому что я так больше не могу, — с трудом сдерживая себя, цедит сквозь зубы Илья. — Я больше не могу держать свои чувства при себе. Ты — самая прекрасная женщина из всех, кого я когда-либо встречал. Ты — мой подарок с небес, и я просто не могу молчать о своих чувствах. Я не прошу тебя их принять. Не прошу тебя говорить мне о своих чувствах. Просто позволь мне быть рядом с тобой. Позволь держать тебя за руку. Я не прошу тебя брать ответственность за мои чувства. Я прошу только одного: позволь мне открыто любить тебя, — он смотрит на меня, не отводя взгляда, а я начинаю тонуть в его карих омутах. В его глазах отчетливо виднеется надежда, любовь и нежность вперемешку с тенью отчаяния и горечи. Сердце бешено колотится, и я отчетливо слышу его стук в ушах. Сейчас внутри меня идет война: разум и чувства — и только одному Богу известно, кто одержит победу. Мне очень страшно. Я боюсь говорить о своих чувствах вслух. Я не хочу брать ответственность, прекрасно понимая, что вряд ли смогу построить с Ильей счастливое будущее, если с Алисой что-то случится. Но я так хочу тоже открыто любить его. Ведь кто, если не он, заслуживает этого? Мне так хочется показать ему, каково это — когда тебя по-настоящему любят. Честно, искренне и без корыстных намерений. Мне так хочется, чтобы он почувствовал ту самую чистую любовь, о которой пишут столько книг и снимают столько фильмов. Имею ли я право на это? Имею ли я право на счастье, о котором давно позабыла? Которого сама себя некогда лишила… — Глупый, — тихо говорю я, шмыгнув носом и уткнувшись лбом ему в грудь. — Я ведь все это говорю не просто так. — Тогда почему? — вполголоса спрашивает Шевцов, прижимая меня к себе. Он ласково гладит меня по голове, между делом играя с прядками волос. Я чувствую всю ту нежность, с которой мужчина только может относиться к своей любимой женщине. Он пропитан ей насквозь, отчего сердце щемит в груди. — Потому что я тоже тебя люблю, Илья, — эхом отзываюсь я, и в эту же секунду он замирает, затаив дыхание. — Я не знаю, что ждет нас впереди и чем все закончится, но я хочу попробовать быть с тобой… Хочу почувствовать, какового это — любить тебя и быть любимой тобой, когда меня ничто не тянет вниз, — я на мгновение осекаюсь, переводя сбившееся дыхание. — Поэтому я хочу, чтобы ты знал, если с Алисой что-то случится, я не смогу быть рядом с тобой. Ты — воплощение вселенского счастья, но если моей сестры вдруг не станет, это навсегда отравит то, что есть между нами. Просто потому что я не смогу позволить себе жить припеваючи, будто бы ничего не случилось. Потому что в тот момент я навсегда потеряю право на счастье. Поэтому, — я отстраняюсь от него и уверенно смотрю в его глаза, — я хочу дождаться заключения врача. И тогда уже обо всем поговорим, ладно? — Илья широко улыбается. А его лицо светится от счастья. Словно я сейчас сказала те самые заветные слова, которые он так нещадно желал услышать. Словно в его жизни снова появился смысл. Словно его мир снова окрасился цветными красками поверх черно-белых оттенков. Он завороженно смотрит на меня и, кажется, пытается запомнить каждую мелочь на моем лице — от родинок до неглубоких морщинок в уголках глаз. — Аня, я безбожно люблю тебя, как последний дурак, — наклонившись, шепчет он мне в губы, а я чувствую его мятное дыхание, обжигающее кожу. Его слова вызывают трепет в груди, и я чувствую, как внутри просыпаются бабочки. — Ты же знаешь, что в любви просто не бывает никогда, поэтому что бы ни случилось, я добьюсь тебя хоть чертову сотню раз, как бы ты этому ни противилась. Слышишь? — я лишь молча киваю, не в состоянии подобрать слов в ответ. Илья аккуратно берет меня за подбородок и вынуждает вскинуть голову вверх, практически сразу же находя мои губы своими. Наши языки переплетаются в бешеном танце, и мы начинаем утопать в животной похоти. Он нещадно кусает мои губы, и я чувствую, как они начинают пылать от боли. Такой приятной и сладкой. В следующий момент Шевцов подхватывает меня под ягодицы и помогает мне запрыгнуть на него, и я обхватываю его торс ногами. Не прерывая контакта наших губ, он вслепую находит диван и укладывает меня на него, начиная стягивать с меня пижамные шорты и нижнее белье до кучи. Я трясущимися руками расстегиваю ненавистные всей душой пуговицы его рубашки. И, только расправившись с последней, юркаю руками под белую ткань, опаляя его горячую кожу своими холодными пальцами, отчего он вздрагивает. Я вожу невидимые узоры по его груди и спине, чувствуя подушечками пальцев его мышцы и рельефное тело. Как же я его хочу. И, честно говоря, до сих пор не могу поверить в то, что этот мужчина всецело принадлежит мне одной. Рядом с ним я впервые почувствовала, что такое жадность и неистовое желание обладать одним человеком. Говорит, что он любит меня, как последний дурак? Тогда я последняя дура, которая хочет раствориться в этом человеке без остатка. Нежность, любовь, страсть, похоть, жажда — всю эту феерию чувств я переживаю каждый раз, находясь с ним наедине. Только ему удается так филигранно раскрывать мою душу и потаенные желание, сокрытые в ее глубине. Чувствую, как он сжимает мою шею ладонью, слегка придушивая меня. Я приоткрываю губы в неосознанной попытке глотнуть больше воздуха, но Илья начинает меня целовать еще более страстно, видимо, совершенно не считаясь с моей потребностью дышать. Его руки гуляют по моему телу, изучая каждый его сантиметр. Он сжимает мои ягодицы, ляжки, впивается пальцами в тонкую кожу, оставляя на ней будущие синяки. И, черт возьми, как же мне это нравится. Я кайфую от каждого его движения, словно впервые. Я возбуждена настолько, что внизу все не то что изнывает, а уже болит от необузданного желания. Я притягиваю его за шею ближе к себе и подаюсь к нему всем телом, намекая на то, что пора бы уже начать основное действие, но Илья беспардонно отталкивает меня от себя и рычит мне в лицо: — Аня, твою мать, умей ждать! И так происходит почти каждый раз, стоит мне только попытаться перехватить инициативу в свои руки. И практически каждый раз меня ставят на место, давая понять, кто здесь главный. Илья не любит уступать. Любит сам издеваться надо мной, не позволяя мне переходить быстрее к активным действиям. Он постоянно изводит меня и испытывает мое терпение, что я уже нахожусь на пике в тот самый момент, когда Шевцов снисходит до того, чтобы перейти к основному акту. Я чувствую, как он проводит пальцами меж влажных половых губ и входит туда пальцами. По ощущениям, сразу тремя. Отчего я сразу же начинаю захлебываться в собственных стонах. Я судорожно пытаюсь вдохнуть хоть немного воздуха, отчего моя грудь непозволительно часто вздымается. Откинув голову назад, я полностью отдаюсь чувству наполненности, а Илья продолжает нещадно трахать меня рукой, надавливая на клитор большим пальцем. Я отчетливо чувствую, как по моим венам бежит разгоряченная кровь. Еще ярче я ощущаю, как все нервные окончания и напряжение, скопившееся во мне за неделю отсутствия нашей близости, сконцентрировались внизу. Я извиваюсь под его ласками, словно змея. Мне так хорошо, что я готова кончить уже сейчас. Я кричу об этом чуть ли не во всю глотку, осыпая Шевцова грязными ругательствами. Мне так хочется наконец-то почувствовать его в себе. Но он лишь довольно хмыкает мне в губы, а я открываю глаза. Он высокомерно смотрит на меня с диким желанием, а его глаза практически превратились в сплошной черный зрачок. Его неистовое животное желание практически осязаемо. Я чувствую это, стоит ему только отстраниться от меня и оскалить свои белоснежные зубы. — Перевернись и упрись руками о спинку дивана, — приказывает он, чему я безоговорочно повинуюсь. Оказавшись сзади, Илья проводит рукой по моей изогнутой в пояснице спине от копчика вплоть до самой шеи и наматывает мои волосы себе на кулак. Он притягивает меня к себе, вынуждая прогнуться еще больше и податься ближе к нему, и я чувствую, как мои лопатки соприкасаются с его грудью. — Аня, как же охуенно ты выглядишь, когда так возбуждена, — шепчет Илья, прикусывая мочку моего уха. Он очень любит так делать, особенно во время секса. Он легонько отталкивает меня от себя, вынуждая меня упереться грудью в спинку дивана. Положив одну руку мне на поясницу, он с силой надавливает на нее, заставляя меня прогнуться сильнее, а второй, придерживая член, проводит им по клитору, и я вздрагиваю от невероятно приятного чувства, а с моих губ срывается его имя. Илья — сущий дьявол в постели, который делает со мной все, что ему заблагорассудится. И, как правило, почти все время желает он только одного — подразнить меня, довести мое нутро чуть ли не до предела и только потом перейти к делу. Вот всегда он так: испытывает мое терпение, прекрасно зная, что я не умею ждать. Так и сейчас: он лишь входит в меня головкой и сразу же выходит, отчего я больно закусываю нижнюю губу, чувствуя привкус крови во рту, и впиваюсь ногтями в мягкую обивку дивана. Я рвано дышу, изнемогая от возбуждения и желания. И в какой-то момент я сама подаюсь бедрами назад, навстречу ему, насаживаясь на него и ощущая, как твердая плоть полностью входит в меня. Вдруг чувствую острую боль от шлепка на своей ягодице и, звонко ойкнув, оборачиваюсь на него через плечо. Он перехватывает мой недовольный взгляд и самодовольно улыбается. — Плохая девочка, — говорит Илья, — я же тебе сказал, что надо уметь ждать, — он наклоняется ко мне и говорит в полголоса: — Непослушных девочек я наказываю, — рычит Шевцов, отстраняясь. Чувствую, как он начинает набирать темп, вколачиваясь в мое податливое тело. Я ни капли не жалею, что разозлила Шевцова своей строптивостью и непокорностью. Я люблю заниматься с ним сексом. И неважно, нежный ли он или грубый и грязный. Но одно могу сказать с уверенностью: секс с ним — лучшее, что у меня было. Никому до него не удавалось вывести мои столь необузданные желания и похоть наружу. Никому раньше не удавалось довести меня до такого состояния, словно меня рвут на куски противоречивые друг другу ощущения: боль вперемешку со сладостным наслаждением. Я упиваюсь его властью над собой, а он с такой легкостью взломал замок от той самой двери, где скрывается удовольствие, что я даже не успеваю осознавать все происходящее со мной. Я словно в тумане. Все, что происходит между нами, похоже на пьянящее наваждение, которое полностью затуманивает мысли и отключает рассудок. Я ощущаю, что с каждым его новым движением мое тело отправляется в сладостный плен блаженства. Каждая моя клетка напряжена до предела, а я чувствую электрические разряды между нашими разгоряченными телами. Кончики пальцев покалывает от накатывающего удовольствия. Я рвано и часто дышу. Я задыхаюсь от нашей близости. Я таю, когда он невесомо целует мои плечи. И я растворяюсь в грязной похоти и животных желаниях. С очередным грубым толчком Илья притягивает меня к себе за волосы и входит на всю длину, а я в свою очередь невольно закатываю глаза от наслаждения. С моих губ срывается протяжный стон наслаждения, а тело пронизывает сладкий яркий оргазм, накрывающий меня с головой. Илья делает еще несколько резких движений и в следующее мгновение выходит из меня. В мгновение ока мы оказываемся на полу: я сижу перед ним на коленях, а он властно смотрит на меня свысока. Обхватив член рукой, Илья подносит его к моим губам, и ему не нужно ничего говорить, чтобы я поняла его без лишних слов. Я похотливо облизываю губы, смотря на него из-под полуопущенных ресниц, и провожу языком по чувствительной головке. С его губ срывается рваный вздох. Он наматывает мои волосы себе на руку и вынуждает взять в рот. Обхватив член губами, я начинаю делать поступательные движения, помогая себе рукой. Создавая вакуум, я то ослабляю хватку своего рта у основания, то смыкаю губы сильнее, приближаясь в концу. Я искренне хочу доставить ему обескураживающее наслаждение. Упираюсь руками в колени и, исподлобья наблюдая за ним, я подстраиваюсь под его темп, который он задает бедрами. Его острые черты лица смягчаются с каждым новым толчком в мое горло. И, к счастью, делать горловой я умею превосходно, отчего мне не приходится сдерживать рвотные позывы и сглатывать слезы. Я без труда доставляю ему то самое удовольствие, которого он так жаждет. Толчок. Еще один. — Глотай, — севший голос разрезает повисшую тишину, нарушаемую лишь редкими пошлыми причмокиваниями. И в следующую секунду я слышу, как он стонет мое имя, закатив глаза. А мой рот полностью заполняет горячая сперма, которая стекает с губ по лицу, капая на мою обнаженную грудь. Проглотив его семя, я довольно смотрю на него снизу-вверх, попутно облизывая припухшие после поцелуев и укусов губы. Стерев большим пальцем с груди и подбородка доказательство нашей близости, я пошло облизываю его и встаю. Илья, обессилено рухнув на диван, восхищенно смотрит за тем, как я усаживаюсь рядом с ним и кладу голову ему на грудь. Он прижимает меня за плечи ближе к себе и утыкается носом в мой висок, начиная поглаживать мои плечи, руки и волосы. — Аня, я люблю тебя, — ласково шепчет мне на ухо Илья, отчего внутри все начинает трепетать. — Я поначалу думал, что между нами может быть всего лишь секс. Но сейчас я понимаю, что умопомрачительный секс — это малая доля того, что ты привнесла в мою жизнь. Теперь я глубоко убежден в том, что между нами не может быть ничего, кроме любви. — Илья, — я немного отстраняюсь от него, внимательно всматриваясь в его глаза, полные тепла и нежности, — я тоже люблю тебя. И хочу быть только с тобой. Я очень надеюсь, что у нас, правда, получится быть вместе. — Аня, у нас обязательно все получится, просто доверься мне, хорошо? — слабо улыбается он. Я лишь неуверенно киваю в ответ. — Я никогда не отпущу тебя, как бы ты ни пыталась сбежать. Давай не будем от себя убегать. Я хочу любить тебя открыто. Не хочу держать это все внутри. Это невозможно. Ведь, как я говорил ранее, тебя просто невозможно не любить. Я уже давно не пытаюсь убегать от себя среди жилых домов и офисный зданий. Я давно приняла свои чувства. И сегодня я наконец-то решилась сказать об этом вслух. Надеюсь, мне не придется жалеть и ненавидеть себя за то, что позволила себе быть счастливой… — Знаешь, какое мое любимое время года? — вдруг спрашивает он, вынуждая меня нахмуриться. Я вопрошающе смотрю на него. — Осень. Она потрясающая. Как и ты. Аня, ты красивая, как осень. Мне хочется смотреть на тебя без остановки. Я люблю в тебе все: от макушки до кончиков пальцев на ногах, — Илья отстраняется от спинки дивана, сокращая расстояние между нашими лицами. Кончики наших носов касаются друг друга, а чувства внутри меня начинают играть с новой силой. — Ты только моя. И я никогда никому тебя не отдам. От его слов я, словно глупая пятнадцатилетняя девчонка, начинаю широко улыбаться, обнажая резцы. Мне никогда не говорили о любви столь открыто и искренне. Ничьи слова никогда не трогали так мою душу. И никакие слова не опьяняли меня сильнее любого крепкого алкоголя. До тех пор, пока Илья не стал говорить о своих чувствах. Без капли стеснения. Без доли сомнения. Без налета пафоса. И мое кладбище бабочек, построенное всеми моими несложившимися и неудачными ранее отношениями, наконец-то исчезло. Теперь внутри меня царит гармония и покой. — Илья, ты самый лучший мужчина из всех, кого я только встречала. И я не знаю, почему мне так повезло, что ты выбрал именно меня. Но я буду очень стараться, несмотря ни на что, сохранить все то, что есть между нами. Я люблю тебя всем своим маленьким израненным сердцем. Знаешь, я наконец-то нашла свои ключи от счастья. И этими ключами являешься ты, Илья, — улыбнувшись, я оставляю невесомый поцелуй на его губах и утыкаюсь носом в его шею. Илья пахнет по-особенному. Его парфюм вперемешку с его собственным ароматом — этот запах стал настолько родным и до боли любимым, что я не могу им надышаться. Этот запах пьянит и дурманит меня, а я жмурюсь от удовольствия, чувствуя, как он крепко прижимает меня к себе. Так пахнет мой любимый человек. Так пахнет счастье. Так пахнет любовь.

***

Этой ночью я снова наконец-то, словно младенец, сладко спала. Меня не мучила бессонница, ставшая моей верной спутницей в течение последнего года. Меня не мучали привычные ночные кошмары, от которых я каждый раз просыпаюсь в холодном поту и не могу больше сомкнуть глаз. Так умиротворенно спать мне удается только в объятиях Ильи — там, где мое беспокойное сердце наконец-то нашло свое пристанище. Интересно, а так всегда происходит, когда любишь? Неужели возможно такое, что рядом с одним лишь единственным человеком, ты можешь напрочь забыть обо всех тревогах и волнениях, которые тяжелым камнем висят у тебя на шее? Которые, словно гильотина, возвышаются над тобой, норовя вот-вот отсечь тебе голову? Неужели так бывает, что, посмотрев на его улыбку, услышав его голос, ты начинаешь терять связь с реальностью, а все вокруг начинает меркнуть? И все твои переживания в мгновение ока растворяются, словно туман на солнце? Недовольно жмурюсь и отворачиваюсь от утренних лучей, пробивающихся сквозь тонкий тюль, ведь я напрочь забыла о том, что на ночь нужно было задернуть шторы. Уткнувшись носом в грудь Ильи, медленно открываю глаза, устремляя на сопящего Шевцова сонный взгляд. Раньше я никогда не смотрела на спящего мужчину с таким невероятным трепетом. Я никогда не прислушивалась к его ровному дыханию, желая продлить этот момент, как можно дольше. И я никогда не ловила себя на мысли, что спящий человек может выглядеть настолько желанным, родным и до чертиков любимым. Ведь я никогда раньше не влюблялась по-настоящему… Илья, хоть ты и не первый мужчина в моей жизни, но ты первый во всех остальных отношениях. Ты первый мужчина, который показал мне, что такое любовь и как можно любить. Ты первый мужчина, взгляд на которого пускает мое сердце в бешеный пляс. Ты первый мужчина, чьи поцелуи пробивают меня до дрожи в коленях. Ты первый мужчина, которому удалось пробудить во мне ту самую женщину, о существовании которой я даже не подозревала. Рядом с тобой я расцветаю с каждым днем, словно цветок. Рядом с тобой я хочу улыбаться. Рядом с тобой горят мои глаза, а лицо светится от счастья. И я никогда ни на кого не смотрела таким восторженно-восхищенным и влюбленным взглядом, как на тебя. Это настолько ярко, настолько искренне, что даже не укрывается от посторонних глаз. Даже черствый Савельев, не имеющий никакого представления о любви, смог это заметить невооруженным взглядом. Илья начинает ворочаться и бубнить себе под нос что-то невнятное, после чего, мигом найдя меня вслепую, обнимает и притягивает к себе. Глупо улыбаюсь и зарываюсь носом в его шею. Пускай этот момент нежности продлится вечность. Можно ли остановить время навсегда? Я хочу остаться в этом моменте. В этих руках. Рядом с ним. И не думать больше ни о чем — лишь чувствовать его тепло, слушать его дыхание и наслаждаться этими мгновениями. — Спишь? — спрашивает Шевцов достаточно тихо, чтобы не разбудить спящего человека. Вот лентяй, мог бы хоть глаза открыть, чтобы проверить сплю я или нет. Усмехаюсь себе под нос и отрицательно мотаю головой. — Доброе утро, милая, — откашлявшись, говорит он и начинает поглаживать меня по спине. — Как тебе спалось? — Доброе утро, Илья, — я прижимаюсь к нему еще ближе, желая слиться с ним в единое целое. — Спала без задних ног, — довольно говорю я. — Ты мое лучшее снотворное, без всяких побочек на утро. Это дорогого стоит, — вбрасываю я шутку и слышу, как он пропускает смешок. — Шутишь с утра пораньше? — задает он риторический вопрос. — Хороший знак. Я-то думал опять начнешь разводить демагогию о том, что нам не нужно просыпаться вместе. — Ладно, одно душное побочное действие все-таки имеется, — оговариваюсь я. — И оно лежит прямо рядом со мной, — язвлю я, а он отстраняется от меня и, протерев глаза, приподнимается на локте, подпирая голову рукой. Шевцов с улыбкой смотрит на меня, а в его глазах пляшут смешинки. Кажется, он проснулся в очень хорошем расположении духа. Собственно, как и я. Он убирает с моего лица прядь спутанных ото сна волос и заправляет ее за ухо. И в этом моменте столько нежности, что меня готово разорвать сию же секунду от переполняющих чувств. — Согласен, побочное действие не из приятных, особенно если оно храпит всю ночь над ухом, — подхватывает шутливые интонации Илья, внимательно разглядывая меня, отчего мне становится немного неловко. — Я храпела? — слегка покраснев, спрашиваю я, пряча нижнюю половину лица под одеялом. Вот же неловко вышло… — Ага, — кивает он. — Но это было очень мило, ты не переживай, — его улыбка становится еще шире. Ну, точно издевается! Прищурившись, въедливо всматриваюсь в его лицо, после чего резко подрываюсь и, схватив подушку, бросаю ее в Шевцова. И практически сразу же по комнате разносится звонкий громогласный смех, который заражает меня, отчего я тоже начинаю смеяться в голос. Как маленький восторженный ребенок, которого ничто не тяготит. Который еще не представляет себе, что также жизнь за пределами родительского дома. Который ослеплен своей детской непосредственностью и безмерно этому счастлив. Так мы и продолжаем дурачиться, устраивая на кровати утренние бои без правил на подушках, смеясь и не думая совершенно ни о чем. Мы совершенно не похожи на людей, которые к тридцати годам ближе, чем к двадцати. Но ведь не зря же говорят, что у любви нет возраста. И наши глаза сейчас горят, а лица сияют от счастья и беззаботных улыбок, словно мы никогда не знали, что такое боль и печаль. Словно никто из нас никогда не был на дне и в пучине отчаяния. Теперь я окончательно вспомнила, как выглядит счастье. И я наконец-то поняла, что у выражения «время не лечит», есть продолжение: тебя лечат люди. Илья, ты мое лекарство от всех болезней. Ты мой теплый уголок, в который я могу забиться во время самой холодной стужи. Ты моя тихая гавань, где я наконец-то обрела покой. Ты мое солнце, которое осветило мое царство мрака и своими лучами рассеяло вокруг меня давно сгустившуюся темноту. Это утро принадлежит только нам двоим. И я бы хотела сохранить эту душевную теплоту внутри настолько долго, насколько это вообще возможно. Как бы я хотела, чтобы каждый мой день начинался именно так. Его объятия с перерывами на поцелуи, его заливистый смех, шутки, низкий и столь родной голос, его запах — кажется, с этим ничто не сравнится. И я ни за что не променяю эти моменты на что-либо другое. После очередного раунда мы лежим, тяжело дыша, и, глупо улыбаясь, переглядываемся друг с другом. Илья поворачивается на бок и невесомым движением убирает с моего лица прилипшие волосы. Только мама с таким же трепетом заправляла мне в детстве непослушные пряди за уши. Наверное, именно поэтому его столь незначительные действия отзываются глубоко в сердце и разливаются внутри теплом. Неожиданный звонок телефона заставляет нас вздрогнуть, и Илья, резко подорвавшись с кровати, берет с тумбочки айфон. Нахмурившись, он украдкой бросает на меня мимолетный, в миг посерьезневший, взгляд и берет трубку. Он снова на глазах превращается в совершенно другого человека — того самого, которого я так в нем не люблю. Ведь судя по его реакции, звонят ему по работе. В десять часов субботнего утра… Кажется, Шевцов давно забыл о том, что же все-таки вкладывается в понятие «выходные». Недовольно насупившись, принимаю вертикальное положение и притягиваю к себе колени, обхватив их руками и уткнувшись в них подбородком. — Алло, — откашлявшись, говорит Илья, — да, это я, привет. Есть новости? — он стоит, повернувшись ко мне спиной, и пристально смотрит в окно, внимательно слушая своего собеседника и молча кивая. — Конечно, готовьтесь, — оживленно отвечает он спустя пару минут монолога на том конце провода. — Я прилечу ближайшим рейсом, — и куда он собрался на этот раз? Внутри неприятно екает, а сосущее под ложечкой чувство с каждой секундой ощущается все более ярко. Ну да, как же, вот мы и провели с ним сегодняшний вечер вместе. Врушка. — С оплатой на месте разберемся. Вам лучше налом или непринципиально? Понял. Скоро увидимся, — довольно говорит Илья и кладет трубку. — Кто звонил? — сразу же нападаю на него я, как только Илья поворачивается ко мне. Заметив мое обиженное и явно недовольное выражение лица, он усмехается и, присев, щелкает меня по носу, отчего я раздраженно фыркаю и демонстративно отсаживаюсь от него подальше. — Неважно, кто мне звонил, Аня. Думаю, тебе надо взять свой телефон, потому что в ближайшее время тебе тоже кое-кто позвонит, — заговорщически говорит Шевцов, а моя напускная бравада уступает место смятению и полному недоумению. — Ты о чем? — ничего не понимая, спрашиваю я. — Илья, что происходит?! — волнение нарастает с каждой секундой его затяжного молчания, а вся ситуация ухудшается тем, что он давит довольную лыбу, заставляя меня нервничать все больше. — Аня, — вздыхает он, покачивая головой, — умей ждать. Я же тебе говорил об этом сотню раз, — осуждающе говорит он, а в следующую секунду его перебивает звук Маримбы. Я хватаю телефон, лежащий возле подушки и смотрю на экран. Сердце пропускает удар. Мама. Я мгновенно перевожу взгляд на него и снова обратно и дрожащими руками отвечаю на звонок. — Привет, мамуль, — подаю я слабый голос, пытаясь совладать с собственным волнением, дрожью в голосе и роем кружащихся мыслей, заполонивших мой разум в считанные секунды. — Как дела? — мои нервы напряжены до предела. Мама никогда не звонит мне так рано. За исключением тех ситуаций, когда что-то происходит. И я настолько привыкла слышать от мамы только плохие и совсем не ободряющие слова, что внутри я готовлю себя к самому худшему. Хоть и надеюсь глубоко в душе на то, что она скажет те самые заветные слова, которые я жажду услышать уже столько времени. — Анечка, привет! — ее голос дрожит. Но я отчетливо слышу в нем неподдельную радость — ту самую, которую уже и не рассчитывала услышать вновь. Неужели? Да быть такого не может… Я медленно поднимаю взгляд на сидящего напротив меня Илью, который уже полностью погрузился в свой телефон и что-то внимательно в нем изучает. — Доченька, представляешь, нашу Алису кладут на операцию! Врачи сказали, что у нее есть все шансы на успешный исход! Мы с папой просто не поверили своим ушам! Я и сама не верю тому, что сейчас слышу. На глаза невольно наворачиваются слезы, а я чувствую, как начинаю задыхаться от подступившего к горлу комка. Внутри все сжимается, а сердце начинает колотиться с бешеной скоростью, грозясь вот-вот выскочить из груди и оставить в ней зияющую дыру. У нее есть все шансы. Я не верю во все происходящее. Я сотни раз прокручивала у себя в голове подобный сценарий. Я всеми фибрами души желала услышать эти слова. Но сейчас, столкнувшись со столь опьяняющей своей радостью новостью, я словно превращаюсь в истукана, который не может связать и пары слов. Моя сестра, моя любимая девочка, моя Алиса… Она будет жить… Чувствую, как Илья нежно касается моей щеки и смахивает текущие по ней слезы. Наши глаза встречаются: мои, полные счастья и искренней благодарности, и его, полные радости и нескрываемого тепла. Он сделал это. У него получилось. Он смог найти того самого человека, который, возможно, подарит Алисе еще один шанс. Подарит ей вторую, новую, жизнь. Теперь я понимаю, почему мы с тобой встретились. Не только для того, чтобы ты спас меня. А для того, чтобы ты спас мою семью… Меня начинает трясти от переполняющей и тревожащей душу радости. Грудь часто и тяжело вздымается, а я пытаюсь вдохнуть в легкие как можно больше воздуха, чтобы не задохнуться и не упасть замертво прямо сейчас. Я не слышу, что тараторит мама по ту сторону телефона. В ушах стоит громкий стук сердцебиения, а в голове проносится лишь одно: она будет жить. — Солнышко, это все благодаря тебе! Если бы ты сдалась, то, возможно, мы бы скоро попрощались с твоей сестрой, — вздыхает мама, а в ее голосе я слышу нескрываемую боль. Я знаю: она винит себя за то, что опустила руки. За то, что не верила. За то, что решила плыть по течению. За то, что отказалась бороться. И, положа руку на сердце, я могу ее понять. Каждый раз слышать от врачей одни и те же, словно заученные под копирку, слова — никакое материнское сердце этого не выдержит. Я прекрасно понимаю, насколько это трудно — продолжать верить, когда все вокруг против тебя. Именно в такие моменты и нужна эта слепая вера, которая будет вести тебя вперед, несмотря ни на что. Нужна надежда, которая будет давать тебе силы не отступать. Особенно, когда борьба идет не на жизнь, а на смерть. Когда на кону стоит практически все. И, Господи, как же я рада, что не пошла на поводу у своих страхов и слабости. Что сумела выстоять в этой борьбе, хоть в конце на какой-то момент я осталась одна. Но в тот момент Илья так вовремя протянул мне руку помощи, которая оттащила меня от края утеса, с которого я вот-вот готова была спрыгнуть, и снова подарил мне ту самую надежду. — Мам, — говорю я, с трудом совладав с собой, — я куплю билет на ближайший рейс и прилечу к вам! Передавайте Алиске большой привет. Скоро увидимся! — и, попрощавшись с ней, отключаюсь. — Илья, представляешь! Ну, представляешь, да? Алису кладут на операцию! — пищу я, бросаясь к нему на шею, и чуть ли не начинаю душить его в своих объятиях. — Спасибо тебе огромное! Я даже не знаю, что еще можно тебе сказать! Я просто вне себя от счастья! — лепечу я бессвязный сумбур слов, пытаясь сказать хоть что-то внятное. — Я уже купил билеты, — с трудом говорит Илья, ослабляя мою хватку, — у нас с тобой вылет в час дня. Так что уже вечером ты увидишься с родителями и сестрой, — улыбается он и, отстранившись, целует меня в лоб. Встав с кровати, он направляется к выходу из комнаты и, обернувшись через плечо, говорит: — Аня, я люблю тебя, — от его слов перехватывает дыхание. — Теперь я имею полное право говорить тебе об этом тогда, когда захочу, верно? — ехидно улыбается Илья и скрывается в дверном проеме. — Я тоже тебя люблю, — тихо шепчу я, прикладывая руки к пылающим щекам. Я до сих пор не могу поверить в то, что происходит… И, правда, после любой черной полосы однажды наступает белая. И моя белая полоса началась в тот самый момент, когда Шевцов впервые появился на пороге моего дома. Именно он взял краски и так уверенно начал разукрашивать мои серые стены в яркие цвета, показывая, что же такое жизнь. Он вдохнул в меня эту самую жизнь в тот момент, когда я думала, что для меня практически все кончено. Он заставил меня оглянуться по сторонам и увидеть, что меня может окружать не только всепоглощающая боль и отчаяние. И он заставил меня поверить в то, что я могу быть счастливой. Рядом с ним. Илья, ты лучшее, что со мной случалось.

***

Сидя на заднем сидении машины, я безучастно смотрю в окно, наблюдая за тем, как мимо проносятся машины, а небоскребы и высокоэтажки, уже давно ставшие неотъемлемыми московскими атрибутами, сменяются более низкими домами, и в пол-уха слушаю, о чем говорит Илья со своим лучшим другом. К слову, я не ожидала, что Антон, который, я уверена, прекрасно провел сегодняшнюю ночь, судя по его лоснящейся физиономии, будет в состоянии сесть за руль. Более того, я даже не могла предположить, что он лично вызовется подвезти нас до аэропорта, когда Илья позвонил ему сообщить о нашем отъезде. Все-таки удивительный ты человек, Савельев. Ты не перестаешь меня удивлять. — Короче, Михалыча я уже предупредил, так что он в курсе, что выпуск я переложил на тебя, — заключает Шевцов свой монолог. — Если будут вопросы, звони, я буду на связи. Свою статью Аня тебе пришлет сегодня вечером, но считай, я уже ее согласовал, — добавляет Илья, а Антон лишь усмехается его словам. — Согласовал, потому что сам ее допишешь? — подкалывает друга Савельев, на что тот шумно вздыхает. — Ладно, я тебя понял. Выпускать журнал мне не впервой, так что сильно докучать звонками не буду. Смету финальную тоже мне подписать? — Да, я Олесю уже поставил в известность. Только будь повнимательнее, она там любит хулиганить с премиями, — предупреждает его Илья. — Да я смотрю, у нас тут хулиганье сплошь и рядом, — шутит Антон. — Хорошо, дружище, все будет сделано в лучшем виде. Так что если по приезде из Швейцарии, ты обнаружишь меня в своем кресле, знай: я был слишком хорош. Но я не прочь, чтобы ты побыл моим замом, — довольно говорит Савельев, паркуя машину на стоянке аэропорта. — Ну, что, братцы, — хлопает он в ладоши, как только мы оказываемся на улице, — надеюсь, операция пройдет гладко и без осложнений. Желаю Алисе скорейшего выздоровления! Анька, не тухни, все будет тип-топ! — подмигнув, он щелкает меня по носу. — Спасибо, Антон, — выдавливаю я из себя некое подобие улыбки. — Я тоже очень на это надеюсь. — Все, Тох, мы погнали, — говорит Илья, бросив беглый взгляд на часы на своем запястье, — а то у нас вылет через час. И спасибо, что согласился подстраховать, — они пожимают руки в крепком мужском рукопожатии и, обнявшись, хлопают друг друга по плечу. — Я отпишусь, как долетим. Жди статью. — Ага, — кивает Савельев, — только не рассчитывай, что я прочту ее раньше завтрашнего утра. У меня на вечер свои планы. И с работой они никак не коррелируют. Все, пока, — отсалютовав нам, он садится в машину и трогается с места, оставляя нас стоять и провожать его взглядом вслед. Илья крепко держит меня за руку, не говоря ни слова. Но ему и не нужно ничего говорить вслух: каждый из нас прекрасно знает, о чем думает другой. Мы знаем друг друга всего ничего — каких-то пару месяцев. Но кажется, будто всю жизнь. Столь тонко чувствовать партнера, понимать друг друга не то, что с полуслова, а с полувзгляда, забывать абсолютно обо всем, только лишь взглянув в столь полюбившиеся глаза — для этого нужно быть не просто родственными душами. Эта любовь, подаренная нам Всевышним, была ниспослана нам свыше, а наши сердца были обручены на небесах давным-давно. Мы не знали друг друга до этой весны. Мы болтались по свету, не находя себе места ни с кем. И только по велению судьбы мы встретились тогда, когда каждому из нас это было нужнее всего. Ведь не зря говорят: всему свое время и ничто в нашей жизни не происходит просто так. Я должна была встретить Антона. Ведь если бы не он, мы бы с Ильей так и не встретились. Жизнь подкинула нам второй шанс, ведь первый мы упустили семь лет назад. Мои чувства должны были быть так нещадно растоптаны Савельевым, чтобы я смогла понять, насколько прекрасный мужчина сейчас стоит рядом со мной. А я… не знаю, для чего я появилась у Ильи на горизонте. Наверное, чтобы трепать ему нервы, ведь тихая, спокойная и размеренная жизнь, которая была у него до встречи со мной, слишком скучна и неинтересна. Усмехаюсь собственным мыслям себе под нос, что не укрывается от острого слуха Ильи. Он поворачивается ко мне и спрашивает: — О чем думаешь? — Думаю, чего ради Бог решил тебя наказать и познакомить нас? — Шевцов улыбается и, отпустив ручку чемодана, накрывает мою щеку своей ладонью. — Милая моя Аня, — говорит он, вздыхая, — ты и наказание, и счастье. И когда речь идет о тебе, одно без другого просто не может существовать. Но, поверь, я готов терпеть твои выходки и скандалы, которые свойственны твоей темпераментной натуре. Поначалу меня это выводило из себя, но со временем я понял, что снова начинаю чувствовать. И все это благодаря тебе. Именно благодаря тому, что ты так беспардонно каждый раз нарушала мои личные границы, врывалась в мою зону комфорта, не держала субординацию и вообще нарочито бесила меня, — с нескрываемым теплом говорит он. — А когда я понял, что по уши влюбился в тебя, все эти мелочи стали настолько незначительными по сравнению с тем, что ты мне подарила, что я даже не обращаю на это внимание. Так что если тебе хочется поскандалить или вынести мне мозг — пожалуйста, я всегда к твоим услугам, — усмехаясь, заканчивает он. Я пристально всматриваюсь в его лицо, не отводя взгляда, бездумно пытаясь запомнить каждую мелочь, каждую родинку, каждую морщинку, каждый волосок на его лице. — И что же я тебе подарила? — просто спрашиваю я, искренне не понимая, что же могла привнести в его жизнь такая, как я. Ведь я даже себе не могу ничего дать — настолько никчемным человеком я себя чувствую. — Ты научила меня снова доверять женщинам, Аня, — честно отвечает Илья, проводя пальцем по моей скуле. — Ты подарила мне любовь. Ты возродила во мне желание жить, а не просто существовать. Неужели этого мало? — с искренним удивлением вопрошает он, вызывая на моих губах улыбку. Я отрицательно мотаю головой и, встав на носочки, невесомо целую его в губы. — Илья, твоя честность до сих пор не дает мне покоя, — говорю я, обвивая его шею руками. — Мне так хочется, чтобы у нас с тобой все получилось. — Получится, — уверенно говорит Илья, а я слышу стальные нотки в его голосе. — Ты, главное, поменьше думай и больше полагайся на меня, договорились? — я лишь обреченно вздыхаю и киваю в знак согласия. — Вот и умница. А теперь пойдем, иначе опоздаем на рейс, — чмокнув меня в лоб, говорит он и, взяв ручку чемодана одной рукой, а второй — меня за руку, стремглав направляется ко входу в аэропорт. Совсем скоро я увижу родителей. Совсем скоро я увижу Алису. И совсем скоро ей сделают операцию, которая станет переломным моментом в наших жизнях. И как же я надеюсь, что все пройдет так, как нужно. Только вот… Мою голову посещает одна безумная мысль, от которой мне становится не по себе. Я не думала об этом до сего момента, но только сейчас я осознаю, что в ближайшие несколько часов мне придется знакомить Илью с моими родителями. Черт. Я не была готова к тому, что все это произойдет таким образом… Да уж, денек обещает быть веселым.

***

Практически все пять часов перелета проносятся совершенно незаметно. В первую очередь из-за того, что бо́льшую часть времени я провела за исправлением статьи в соответствии с комментариями Антона, к которым подключился и Илья. В результате мы с ним очень оживленно обсуждали финальный вариант статьи, которую я должна буду отправить Савельеву на утверждение, как только окажусь в отеле. И все-таки забавно получается: главный редактор помогает мне с написанием статьи, но, тем не менее, я должна согласовывать ее с его заместителем. — Илья, а кто будет финальной вычиткой номера заниматься? — только сейчас сообразив, что, помимо статьи, на мне лежит еще куча обязанностей, спрашиваю я, поворачиваясь в его сторону. Но Илья, кажется, даже не услышал моего вопроса. Он сидит и внимательно изучает какую-то кипу документов, полностью погрузившись в свои мысли. Его лицо сосредоточено, а глаза въедливо изучают содержимое страниц. Да уж, скрупулезности Шевцова можно лишь позавидовать. Уверена, он тот самый человек, который в договоре всегда в первую очередь читает написанное мелким шрифтом. — Илья-я-я, — тычу я его локтем в бок, обращая внимание карих глаз на себя. Он лишь непонимающе хлопает ресницами и недоуменно смотрит на меня, а я прыскаю со смеха. Ей Богу, сейчас он выглядит так, будто только что с Луны свалился. — Я спрашиваю, кто будет вычиткой финальной заниматься? — А-а-а, ты об этом, — отмахивается он, — да мне по чем знать? — пожимает плечами. — Я же на Антона все повесил, вот пускай он и машет шашкой. Уверен, кого-то да точно запряжет. Что, боишься, что «жи-ши» напишут с буквой «ы»? — ехидничает Илья, на что я закатываю глаза. — Ну, черновую вычитку я еще в пятницу закончила, просто хотела… — Аня, — Шевцов прикладывает указательный палец к моим губам, — хватит. Закачивай со статьей и забудь о работе на ближайшие несколько дней, которые мы будет в Женеве, договорились? В конце концов, у нас в редакции работает куча профессионалов. Журнал не похерим, тем более, учитывая, что не будет нас всего два-три дня. Все, работай, — кивает он в сторону ноутбука, явно намекая, что возражения он слушать не собирается. — Я-то не буду думать о работе, а вот насчет тебя не уверена, — с легким осуждением бубню я себе под нос, возвращаясь к своей писанине. — Милая, я понимаю, что тебе не нравится мой ненормированный график, но я постараюсь отвлекаться на работу как можно меньше, хорошо? — примирительно говорит Илья, вынуждая меня со скепсисом в глазах взглянуть на него и раздраженно фыркнуть. А Шевцов, как всегда, в своем репертуаре: уже сидит и перебирает очередные документы. Ну да, как же. Постарается он… Мне и невооруженным взглядом видно, что все его мысли остались в Москве. В редакции. В холдинге. Да где угодно, только не в воздушном пространстве, разделяющем Россию и Швейцарию… Швейцария… Женева оказалась намного красивее, чем я себе могла представить. А представляла я ее часто, учитывая, сколько тревел-влогов я оттуда пересмотрела, сколько фотографий и картинок видела. Жаль, что мне не удастся прогуляться по богемным районам, построенным во французском стиле, и пройтись в окрестностях озера Леман. Жаль, что я не смогу насладиться потрясающими горными пейзажами и оказаться возле подножия Альп или Монблана… Но все же даже то, что я успела увидеть из окна такси по пути в больницу, заставило меня затаить дыхание и припасть к стеклу, с открытым ртом разглядывая небольшие улочки, парковые зоны и вальяжно вышагивающих пешеходов, столь отличающихся от угрюмых и вечно куда-то спешащих москвичей, вкупе похожих на серую толпу. Красота невообразимая. Как бы сказала моя бабуля, будь она еще жива: «и сердце биться перестало». Это точно. Оказавшись на территории больницы, мы с Ильей выходим из такси и направляемся в сторону главного административного корпуса. И пока мы идем, я с замиранием сердца разглядываю огромные вековые деревья, возвышающиеся над нашими головами, и синее небо, в котором уже потихоньку начинает заниматься закат. Медленно сгущающийся сумрак навевает грустные мысли, но я стараюсь не поддаваться их чарам, каждый раз напоминая себе, по какой причине я тут нахожусь. У Алисы со дня на день будет операция. Со дня на день… А, может, и сегодня — так написала мама, пока мы летели в самолете. Интересно, решение о дне и времени проведения операции уже принято? — Кажется, нам сюда, — задумчиво говорит Илья, разглядывая карту в своем телефоне. — По крайней мере, скинули мне именно эту геопозицию, — кивает он и, подтолкнув меня в сторону стеклянных дверей, заходит внутрь здания, где в нос сразу же бьет характерный больничный запах. От него меня слегка передергивает: я никогда не привыкну к этому аромату. Он всегда будет ассоциироваться с самым сложным и болезненным периодом в моей жизни. И я очень надеюсь, что больше мне не придется вдыхать столь въедливый запах, пробуждающий внутри бурю душевных терзаний. Поскорее бы это уже закончилось. — Мама написала, что они на пятом этаже, — посмотрев в телефон, говорю я, как только мы заканчиваем заполнять миллион бумажек в регистратуре. — Так что пойдем туда. Мое волнение растет с каждым новым шагом, приближающим нас к необходимому отделению. В голове кружится безумный рой бесчисленных мыслей, но ни за одну из них я не могу зацепиться. Мое напряжение витает в воздухе, осаживаясь на плечи Ильи, что не остается без его внимания. Как только мы выходим из лифта, он останавливается и, повернувшись ко мне, кладет руки на мои плечи, легонько их сжимая. — Аня, не волнуйся, все будет в порядке, — говорит Илья и подбадривающе улыбается. Его голос заставляет меня прийти в себя и вернуться в реальность. Только сейчас я осознаю, что практически все время с того момента, как мы оказались в клинике, я почти не дышала, задыхаясь от переполняющих меня эмоций. И от чего я волнуюсь больше — от предстоящей операции или знакомства родителей с Ильей — я не знаю… Шумно выдыхаю и утыкаюсь лбом в его солнечное сплетение. — Ну, милая, ты чего? — заботливо спрашивает он, поглаживая меня по макушке. — Я уверен, все пройдет, как надо. Давай, соберись. Сейчас ты должна быть сильной, остался последний рывок. — Илья, я… — произношу я на одном лишь выдохе. Нервная система уже не справляется, и я чувствую, как у меня невольно наворачиваются слезы. — Ты же понимаешь, что тебе сейчас предстоит знакомиться с моими родителями? — я вскидываю голову и смотрю на него глазами, полными какого-то первобытного страха. Я никогда раньше не знакомила своих парней с семьей. Для меня это впервые. И я даже не знаю, с чего начать и как его им представить. Ведь все слишком сложно, запутанно и очень неоднозначно. Он лишь пропускает смешок, стоит ему только услышать мои слова. — Прекрасно понимаю, — кивает он, целуя меня в лоб. — Я беру это на себя. Не переживай по пустякам. По крайней мере, я не какой-то там обдолбыш, которого стыдно представить родителям. Или стыдно? — задает он риторический вопрос, демонстративно сдвигая брови к переносице. Я слабо улыбаюсь в ответ и качаю головой. — Я просто никогда не знакомила родителей со своим парнем… — А-а-а, — многозначительно протягивает он. — Так мы уже все-таки пара? Прости, я, видимо, пропустил этот момент. А позволь поинтересоваться, когда ты это решила? Видимо, пока я спал, да? — шутливо говорит Илья, на что сразу же получает слабую оплеуху по голове. — Не цепляйся к словам, — говорю я, недовольно цокнув языком. — Ты отлично понял, что я имею в виду, — с осуждением произношу я, пристально смотря на него. Илья улыбается. — Я понимаю. Давай так… — он на мгновение замолкает, а мои нервы уже и без того натянуты до предела. — Просто доверься мне. Поверь, твои родители — последние люди, перед кем я готов ударить в грязь лицом. Так что предоставь это мне. В конце концов, мне еще твою руку у них нужно будет просить, — его губы изгибаются в широкой улыбке, а я лишь раздраженно фыркаю и бью его кулаком в грудь. — Ты неисправим, Шевцов! — раздосадовано бурчу я. — Все шутки изволишь шутить, — шумно вздыхаю и, отстранившись от него, иду прямо по коридору, в конце которого заворачиваю за угол. Туда, где на одном из мягких диванчиков сидят мои родители и что-то активно обсуждают. Вдруг мама переводит взгляд папе за спину и, в мгновение замолчав, кивает в нашу с Ильей сторону. Я, затаив дыхание, замираю не в состоянии двинуться с места. Чувство, будто я приросла ногами к земле и самостоятельно не могу больше сделать ни шага. Почувствовав мое смятение, Илья берет меня за руку и, крепко сжав мою ладонь, делает шаг вперед, вынуждая меня пойти за ним. Ноги ватные. В голове отсутствуют какие-либо мысли. За исключением одной: что мне сказать родителям? Сказать, как есть? Очень смешно… Мама, папа, познакомьтесь, это Илья — лучший друг Савельева. Ну, помните, того самого, который мне изменял? Так вот, Илья решил тут разыграть перед своими стариками спектакль и попросил меня прикинуться его девушкой, за что платил мне нехилые бабки. Правда, потом все вышло из-под контроля, мы с ним переспали и в результате без памяти влюбились друг в друга. Но мы с ним не вместе, потому что я залупаюсь, как последняя идиотка. Так, что ли? Бред какой-то… Опускаю глаза в пол, не в силах вынести вопрошающие и заинтересованные взгляды родителей… Так, Аня, возьми себя в руки! В конце концов, сейчас нет ничего важнее, чем операция Алисы. Со всем остальным разберусь позже. Решено: просто скажу, что это мой коллега по работе, который помог нам найти врача. — Доченька! — мама подбегает ко мне и заключает меня в свои крепкие объятия. — Как я рада тебя видеть! Ты стала лучше питаться? — отстранившись от меня, она начинает внимательно разглядывать и трогать меня за всевозможные доступные места, вызывая у меня на губах улыбку. Наверное, впервые за последние полгода я слышу в ее голосе что-то, помимо горечи и скорби, а в ее глазах вижу искреннюю надежду и веру в лучшее. Наконец-то я снова увидела ту самую маму, которая все детство говорила мне, что нужно быть сильной и никогда не сдаваться. — У тебя на щечках наконец-то снова появился румянец! — чуть ли не со слезами на глазах верещит она, а в следующее мгновение на ее плече оказывается рука отца. — Так, мать, не смущай дитя, — усмехается он, почесывая щетинистый подбородок. — Привет, Анюта! — он обнимает меня и целует в щеку. Так же, как в детстве. И неважно, что сейчас я намного выше и старше, чем была когда-то, но, тем не менее, мой внутренний ребенок просыпается и протягивает отцу руки навстречу. Так мы с ним обнимаемся какое-то время, прежде чем папа отходит от меня на шаг и обращает свой пронзительный взор на Илью. — Дочь, не хочешь нам представить своего спутника? — слышу в его голосе ревностные нотки. Те самые, которые сквозят в голосе каждого отца, когда он видит свою дочь в сопровождении другого мужчины. — Да, — нервно улыбаюсь я, заправляя волосы за уши. — Познакомьтесь, это Илья — мой начальник, — неуверенно говорю я. — Илья, это мой папа — Дмитрий Семенович, это мама — Тамара Ивановна. После моих слов Илья протягивает папе руку, которую тот нехотя принимает и пожимает в рукопожатии, пиля Шевцова недоверчивым взглядом. — Очень приятно с вами познакомиться, Дмитрий Семенович, — говорит он, после чего поворачивается к маме и, взяв ее руку, невесомо целует тыльную сторону ладони. — Тамара Ивановна, мое почтение. Я — Илья Шевцов, — мама смущенно улыбается, приложив свободную руку к щеке. — Взаимно, Илья, — загадочно говорит мама и переводит хитрый взгляд в мою сторону. — Анечка, а почему твой начальник приехал сюда с тобой? — ее вопрос огорошивает меня, но, сразу же собравшись с мыслями, я честно отвечаю: — Илья помог нам найти врача для Алисы и оплатил все расходы в Швейцарии, — после моих слов лица родителей меняются, и они переводят ошарашенные и ничего не понимающие взгляды на Илью, потом друг на друга и снова на меня. — А что это за благотворительность такая? — недоуменно спрашивает отец. — Анечка, это твой парень? — не отстает от него мама. Вижу, как папа недовольно смотрит на нас. Я знаю, сейчас он, скорее всего, чувствует себя очень неуютно. Ведь он не в состоянии был сделать для Алисы то, что сделал Илья. Уверена, его мужское эго очень задето. Оно было задето еще тогда, когда я начала отправлять им деньги на ее лечение. Мамины же глаза светятся неподдельным интересом и каким-то щенячьим восторгом. Она пытливо вглядывается в мое растерянное лицо, а я чувствую, как внутри все клокочет от бессилия. Ощущаю себя загнанной в угол жертвой, которая только что осознала, что ей пришел конец. Что мне им ответить? Я не хочу… Я не могу лгать им прямо в лицо. Ох, надо будет по возвращении в Москву взять у Савельева парочку мастер-классов: как нагло пиздеть и при этом не краснеть. — Нет, я пока что не ее парень, — наконец-то подает голос Илья, и, только услышав это чертово «пока», я резко поворачиваюсь в его сторону и настороженно смотрю на него. Он же лишь лучезарно улыбается, уверенно смотря моему отцу в глаза. — Но я очень сильно люблю вашу дочь, поэтому жду, когда она позволит мне называть ее своей девушкой. Его слова выбивают из легких воздух, а из-под ног почву. И если бы я не стояла сейчас перед родителями, обтекая, словно нагадившая собачонка, мне кажется, я бы рухнула прямо на пол. Да как он может так прямо заявлять моим родителям о своих чувствах? Мог бы хоть предупредить, что собирается выкинуть нечто подобное. Ну, Шевцов, и как после подобных выкрутасов мне дальше полагаться на тебя? — Вот оно как, — задумчиво говорит папа. — И почему же Аня не позволяет тебе называть ее своей девушкой? — Потому что она очень сильно переживает за Алису и не может думать ни о чем другом, кроме как о ней, — спокойно отвечает Илья. — Кстати, как Алиса? — он аккуратно меняет тему, и мама без задних мыслей поддается на его провокацию. — Илья, спасибо тебе огромное за все, что сделал для нашей Алисочки! Ее уже готовят к операции, сейчас должны будут вывозить в операционную… Тут дверь палаты открывается, и я слышу доносящийся оттуда звонких смех сестры. Прикладываю ладонь ко лбу и качаю головой, тяжело вздыхая. Неисправимое дитя. Даже в такие моменты умудряется смеяться и шутить, словно насмехаясь над той самой болезнью, которая готова в любой момент забрать ее на тот свет. Алиса, какая же ты невероятно сильная. Тебе только двадцать два года, но твоей силы духа и жизнелюбия хватит, чтобы поделиться с каждым нуждающимся и обделенным. Ты яркое солнце, которое своим смехом и своей улыбкой заряжает все и всех вокруг. В следующее мгновение в дверном проеме появляется медбрат и вывозит каталку, на которой лежит Алиса и что-то вещает на английском, активно жестикулируя. И судя по его страдальческому выражению лица, она уже успела его доконать. Как только каталку разворачивают, Алиса встречается со мной взглядом и начинает широко улыбаться. — О, Нюта! Привет! — и, только завидев рядом со мной Шевцова, она, укутавшись в простынь, подрывается на каталке и присаживается. — Зятек, привет! Я так рада тебя видеть! Ты только не уходи, нам с тобой столько всего нужно обсудить! — довольно выкрикивает она, отмахиваясь от ворчащего на нее за вопиющее поведение медбрата, который провозит ее мимо нас. — Алиска, удачи на операции! Мы будем тебя ждать! Все будет хорошо! — подбадривающе говорю я, сжимая руки в кулачки. — Ясное дело! Мне еще на вашей свадьбе отплясывать! — хихикает она и ложится обратно, а я обреченно вздыхаю. После ее «зятьков» и «свадеб» вопросов у родителей станет еще больше. Я прикладываю руку ко лбу, краем уха отчетливо слыша, как Илья тихо смеется себе под нос. Вот же, блин, спелись. — Анечка, — медленно проговаривает мама, вынуждая меня обернуться к ней, — а про какую такую свадьбу говорила сейчас Алиса? — она провожает недоуменным взглядом каталку, после чего поворачивается ко мне, вскидывая брови вверх. — Я бы тоже хотел узнать, — вклинивается в разговор папа, а его раздраженный взгляд бегает по нашим с Ильей лицам. — Она пошутила. Мы не женимся и пока не планируем, — отнекиваюсь я, начиная активно жестикулировать. Голова идет кругом. Сейчас больше всего на свете я хочу провалиться сквозь землю, лишь бы родители не прожигали меня своими пристальными взглядами. Чертов Илья. Чертова Алиса. Ну, кто вас тянул за язык вообще? Зачем усложнять и без того непростую ситуацию? Зачем загонять меня в угол? Или это у них план такой? Сговорились у меня за спиной, чтобы не оставить мне ни единого шанса для отступления? — Доченька, ты уверена, что не хочешь нам с папой ничего рассказать? — чувствую, как мама касается моего плеча, и вздрагиваю от неожиданности. — Нет, мамуль. Мне пока нечего вам рассказать, — с горечью говорю я. — Мы с Ильей не вместе, потому что я не могу спокойно заниматься своей жизнью, пока Алиса в таком состоянии. Но, поверьте, — я поднимаю на них провинившийся взгляд, — как только в моей жизни что-то изменится, я обязательно вам об этом расскажу. А до тех пор, пожалуйста, не задавайте мне никаких вопросов, — с мольбой в голосе произношу я. Мама понимающе кивает, а папа, проворчав что-то себе под нос, хмурится и, смерив нас недовольным взглядом, садится обратно на диван, скрестив руки на груди. Сколько продлится операция? Надеюсь, что не очень долго, потому что в противном случае моя голова просто взорвется от множества мыслей, кружащихся в ней беспрерывным потоком. Однако со временем напряжение спадает. Уж не знаю, то ли все просто-напросто успокоились, то ли Илья столь филигранно сумел отвлечь мысли родителей от темы наших с ним взаимоотношений и направить их в совершенно другое русло, но я могу сказать точно только одно: мы практически ни минуты не молчали. И беседа эта была настолько оживленной, интересной и увлеченной, что даже папу, изначально вставшего в позу, Шевцову удалось разговорить чуть ли не сразу же. Спустя несколько часов томительного ожидания нам разрешают подойти к операционному отделению, где мы проводим ещё добрую пару часов в ожидании оперирующего хирурга, уже все реже прерываясь на какие-то короткие диалоги на отвлеченные темы. Сейчас каждый из нас погружен в свои далеко не веселые мысли. Папа приобнимает маму, нашептывая ей что-то на ухо, а она лишь молча кивает в ответ, изредка пряча лицо в ладонях. Вижу, как ее плечи периодически вздрагивают, а она с трудом сдерживает слезы. Уверена, сейчас она прокручивает в голове миллионы всевозможных сценариев: от самых желанных до самых страшных. Каждая минута ожидания меня убивает. Но я стараюсь просто потуплено глядеть в одну точку, сверля стену пустым взглядом и изо всех сил ограждая себя от любых поползновений моего мозга в сторону мыслительного процесса. Нельзя думать. Нельзя поддаваться воле чувств и эмоций. Это чревато. Кажется, еще немного, и я словлю нервный срыв. Я настолько морально истощена, что выбить меня из колеи сейчас может все что угодно без особого труда. Во мне совсем не осталось ресурса, чтобы держать себя в руках. Положа руку на сердце, могу сказать, что если бы в этот раз нам снова дали отрицательное заключение, я бы, с высокой долей вероятности, просто сдалась. Кровь стынет в жилах и, кажется, совершенно не движется по венам. Мне холодно. Мне очень страшно. Я даже не могу себе представить, что со мной случится, если из этих стальных дверей сейчас выйдет хирург и скажет, что Алиса не выдержала операцию. Я просто упаду замертво к его ногам. Мой мир рухнет в ту же самую секунду. Моя жизнь оборвется, так и не успев толком начаться. Все краски сразу же померкнут, уступив место черным и серым тонам. Все на свете просто потеряет какой-либо смысл. Илья держит меня за руку, крепко сжимая мою ледяную ладонь и обжигая ее своим теплом. Он иногда шепчет мне что-то на ухо, а я чисто механически киваю, словно болванчик. Я не слышу его слов. Не воспринимаю ни единую сказанную им фразу. Я сейчас похожа на сплошной сгусток эмоций, который может взорваться в любой момент, не оставив после себя ничего. Сказать честно, столь долгое ожидание, подкрепленное неведением, убивает. С каждой новой секундой мне становится все тяжелее дышать, а я начинаю задыхаться от нехватки кислорода. Комок, подступивший к горлу, не оставляет мне ни единого шанса, чтобы вдохнуть полной грудью. Сердце внутри словно сдавливают тяжелые металлические тиски, и оно будто беспрестанно истекает кровью. Еще чуть-чуть, и я потеряю сознание. Я уже чувствую, как вокруг меня занимается хоровод, а перед глазами все начинает меркнуть. Мне кажется, этот бесконечно длинный день никогда не закончится. Вдруг тишину, повисшую в воздухе, прерывает звук телефона. От неожиданности меня передергивает, и я на долю секунды возвращаюсь в реальность, поворачиваясь к Илье. Отключив звук, он виновато улыбается и, извинившись за свою неосмотрительность, быстрым шагом удаляется от дверей операционной, чтобы ответить на звонок. Буквально через пару мучительных мгновений двери открываются, и оттуда выходит облаченный в темно-синюю хирургическую форму врач. И, только завидев его, мы с родителями вскакиваем со своих мест. Сердце начинает бешено колотиться, разгоняясь с каждой новой секундой все больше. И мне приходится приложить львиную долю усилий для того, чтобы услышать что-то, кроме его громкого стука, отзывающегося гулом в ушах. Улыбнувшись, врач приближается к нам и, к моему удивлению, здоровается с нами по-русски. — Вы родственники Ланской Алисы Дмитриевны? — спрашивает он, на что я начинаю оживленно кивать. — Да, мы ее родители, — сдержанно отвечает папа. — Михаил Ефремович, как прошла операция? Как Алиса? — Ну, что я могу вам сказать, — нарочито медленно начинает доктор, а мне уже хочется придушить его в эту самую секунду за то, что он медлит, натягивая мои нервы до предела. Еще минута, и они лопнут, словно гитарные струны. — Поздравляю, родители, операция прошла успешно. Ваша дочь будет жить. Нам осталось отшлифовать все еще одним курсом химиотерапии, и Алиса Дмитриевна будет жить, словно ничего и не было. Его слова пронзают меня в самое сердце, и я уже не слышу ничего из того, что он говорит дальше. Операция прошла успешно. Ваша дочь будет жить. Я не верю тому, что только что услышала. Все происходящее сейчас больше похоже на опьяняющий своей нереальностью сон. Я уже настолько привыкла к тому, что слышу только «нам очень жаль», «простите, что не оправдали ваших ожиданий, но медицина здесь бессильна», «готовьтесь к худшему», что слова, отличные от этих, кажутся фальшью. Какой-то злой шуткой, которую с нами решила сыграть судьба. Меня всю трясет. Неужели все это правда? Неужели моя малышка все-таки будет жить? Неужели у нас получилось победить эту треклятую болезнь и отвадить от Алисы костлявые руки смерти, которые уже успели вцепиться в нее мертвой хваткой, не желая ее отпускать? Щеки начинает разъедать от слез, столь едких и соленых, отчего кажется, что они выжигают тонкие дорожки на нежной коже. Но впервые за столь долгий год, который стал для меня бесконечной беспроглядной пургой, эти слезы безграничной радости и благодарности. Впервые мои слезы сопряжены с облегчением и светом, верой и надеждой. И наконец-то тот самый груз, который истончал мою душу, разрушая каждую клеточку моего тела, испаряется, словно на глазах. Тает, как снег на ослепительно ярком солнце. Солнце, чьи лучи так неистово греют меня и вступают в свои законные права, сменяя затяжную зиму, превратившую все мои внутренности в колотый раздробленный лед. Наконец-то я могу без задней мысли вздохнуть полной грудью, не оборачиваясь назад, не думая о том, с какими трудностями мне придется столкнуться, не находя в себе силы для борьбы с жестокой несправедливостью этого мира. Неужели я свободна? Неужели вопреки всему я с этим справилась? Несмотря на то, что порой не хватало сил. Несмотря на то, что порой задыхалась от висящего на душе камня. Несмотря на то, что я была одна в этой борьбе. Несмотря на всепоглощающее отчаяние и бессилие, из-за которых невольно опускались руки. Я справилась? Нет, не я. Мы. Каждый из нас. Мама, папа и… Илья! Вспомнив о нем, я резко оборачиваюсь по сторонам, бегая лихорадочным взглядом по коридору в тщетных попытках найти его силуэт. Мне срочно нужно с ним поговорить. Рассказать обо всем. Поблагодарить за то, что он сделал. За то, что спас мою сестру. Моего самого родного человека. Без раздумий бросаюсь прочь от разговаривающих с врачом родителей в конец коридора и, завернув за угол, останавливаюсь, переводя дыхание. Вот он. Буквально в нескольких шагах. Бродит от стены к стене, задумчиво разговаривая с кем-то по телефону. Мое солнце. Мое спасение. Мой самый любимый на свете человек. Наконец-то я могу открыто кричать тебе о своих чувствах, не страшась того, что со дня на день мне придется от тебя отказаться. Я хочу всегда держать тебя за руку, не отпуская ее ни на секунду. Бездумно набираю в легкие побольше воздуха, полностью игнорируя факт того, что нахожусь в больнице, и выкрикиваю его имя: — Илья-я-я! — мой звонкий голос разрезает тишину, а Шевцов замирает и резко поворачивается в мою сторону. Бросив пару слов своему собеседнику, он убирает телефон в карман и медленно направляется ко мне, широко улыбаясь. Ведь от проницательного взгляда карих глаз не укрывается вся та феерия эмоций, искрящаяся на моем лице. Я стремглав бросаюсь к нему, абсолютно наплевав на все нормы приличия и правила поведения в больнице, и оказываюсь в его объятиях. Таких теплых. Таких надежных. В его руках. Таких крепких. Таких любимых. Илья кружит меня, зарываясь носом в мои волосы, а я несу какой-то бессвязный бред. По моим щекам ручьями текут слезы. Наконец-то это все закончилось. Наконец-то я свободна. И наконец-то я могу быть с тобой. Ведь больше, чем тебя и выздоровления Алисы, я не хотела ничего в своей жизни. — Представляешь, она будет жить! — лепечу я, как только он ставит меня на землю и начинает вытирать мои слезы. — Илья, она будет здорова! С ней все в порядке! Моя девочка будет жить, смеяться и улыбаться! Я просто не верю! — Вот видишь, — улыбается он, — я же говорил, что все будет хорошо, — отвечает он, а в его глазах я вижу искреннюю радость и облегчение. И под его взглядом я начинаю таять. — Илья, я люблю тебя, слышишь? Люблю так сильно, как никогда и никого не любила, — чувствую подступающий к горлу ком. — Люблю так, как любят в жизни раз. Ты самое лучшее, что со мной случалось. И наконец-то я могу кричать об этом так громко, чтобы это слышал каждый! — выпаливаю я, огорошивая его своим заявлением. Его губы изгибаются в улыбке еще больше, а он хватает меня за руку и крепко обнимает, вторя моим слова: — Аня, я тоже тебя люблю. Люблю больше всего на свете, слышишь? — я лишь киваю в ответ и, отстранившись от него, перехватываю его нежный взгляд. Наша любовь, и правда, похожа на сон. Хрустальный перезвон наших сердец, кажется, сейчас слышен каждому. Я снова повторяю эхом его волшебное «люблю». Однажды Илья сказал мне, что скоро наступит тот день, когда я больше никогда не вернусь в одиночество и грусть, и он сдержал свое слово. Так бывает только в сладком сне, но все, что происходит сейчас — не быль, не сказка, а самая настоящая явь. Столь опьяняющая и будоражащая душу. Я немыслимой ценой и своей мечтой заслужила это счастье — быть с тобой. Илья сокращает расстояние между нашими лицами, оставляя между ними совсем ничтожные миллиметры, а я шепчу ему в губы: — Спектакль окончен? — я не перестаю улыбаться, а он лишь усмехается в ответ и качает головой. — Гаснет свет, — отвечает Илья, накрывая мои губы своими в поцелуе. Столь нежном. Столь желанном. И столь долгожданном. Я так неистово хотела, чтобы ты не был лишь гостем в сумраке ночей и моей судьбе, что, получив желаемое, я взлетаю в небеса от счастья. Теряю голову от одного лишь осознания этой чертовой и такой прекрасной действительности. Я хочу запомнить этот момент, когда наши жизни сплелись воедино так же, как сейчас переплетаются наши пальцы. Я хочу запомнить, как моя искалеченная душа наконец-то восстает из пепла, словно феникс. Скоро зазвучит эхо нового дня. Дня, в который мы войдем с тобой вместе, крепко держась за руки. Без камня за душой. Без волнения о будущем. О будущем, где мы наконец-то можем быть вместе.