Не о любви

Никогда не говори «никогда». Казалось бы, какая простая истина: ведь ничто не вечно. Но когда ты находишь свое счастье, свое место и своего человека, то напрочь забываешь о том, насколько все в этом мире хрупко…

***

С того треклятого дня прошел практически месяц. С того самого дня, когда мама Ильи, видимо, решила сделать все возможное, чтобы стереть меня из жизни своего сына. И, стоит отдать ей должное, зашла она весьма грамотно. Ведь начала она с холдинга и всех связанных с ним мероприятий, где я не единожды была внесена в черный список гостей. Наверное, будь рядом со мной какой угодно мужчина, а не Илья, я бы уезжала домой на такси в гордом одиночестве. Но, кажется, Шевцову, в самом деле, нет никакого дела до выходок своей матери — ведь каждый раз он просто брал меня за руку и уходил оттуда с гордо поднятой головой. И в общем-то, я уверена, остаток вечера мы проводили наедине гораздо лучше, чем в обществе расфуфыренных дамочек и одетых с иголочки джентльменов. Однако я прекрасно понимаю, что долго так продолжаться не может. Илья не может каждый раз разворачиваться и уходить с мероприятия, где его ждут. Я не хочу, чтобы каждый раз после подобного инцидента, ему звонил разгневанный отец и отчитывал его, как пятилетнего мальчишку. Именно по этой причине я в какой-то момент решила, что больше не буду сопровождать Илью на подобные вечера. Правда, когда я озвучила ему это, он был крайне возмущен, но логика и голос разума в моих доводах одержали верх, и ему пришлось согласиться. Наверное, в глазах Ирины Викторовны это выглядит так, будто я сдалась и поджала хвост, но это далеко не так. Я не планирую играть по ее правилам, поддаваться ей и, уж тем более, отступать. Я лишь хочу положить конец этому детскому саду и выйти с ней на разговор двух взрослых людей. Я вовсе не собираюсь извиняться перед ней за то, как грубо с ней обошлась при нашей последней встрече, или валяться у нее в ногах, вымаливая у нее разрешение на то, чтобы быть с Ильей. Я лишь хочу услышать настоящую причину ее поведения. Ведь не может адекватный человек из-за одной лишь записи диктофона так разительно измениться. Я уверена, есть что-то более личное и глубокое. Что-то, что неведомо даже Шевцову. Что же до него, он даже не пытается понять маму. Обида настолько ослепила его взгляд, что от его былой проницательности, которой он никогда не переставал меня удивлять, не остается ни следа, как только мы начинаем говорить об Ирине Викторовне. И даже сейчас я сижу напротив Ильи, пытаясь выяснить, как я могу встретиться с его мамой, чтобы поговорить, но он лишь встает в позу и упирается рогом, явно не желая отвечать на мои вопросы. — Слушай, Шевцов, я все равно найду твою маму. Пускай она заблокировала меня везде. Пускай она не хочет меня слышать, но мне нужно с ней поговорить. Дальше так продолжаться не может, ты сам это прекрасно понимаешь! — раздраженно говорю я, сверля его взглядом. Илья спокойно разливает по бокалам вино, не обращая на меня никакого внимания. Он уже давно просек, что со мной лучше не вступать в полемику, когда я на взводе. Неужели мужчины могут быть настолько мудрыми? — Я вообще-то просила красное вино, — недовольно бурчу я, присаживаясь на барный стул и отпивая глоток белого Шабли. — А в аптеку потом мне бежать придется, чтобы купить тебе тонну таблеток от изжоги? — ехидно комментирует Илья, наконец-то обращая на меня пронзительный взгляд, на что я лишь фыркаю и закатываю глаза. — Ладно, — обреченно вздыхаю, прекрасно понимая, что он прав. — Тем более, таблетки мне не помогают вовсе. И все же ты мне так и не ответил. Где я могу найти твою маму? Мне нужно с ней поговорить! — не унимаюсь я, а выражение его лица в этот момент меняется. — Аня, не упирайся, — железным тоном, не терпящим возражений, отвечает Илья, строго глядя на меня. — Я уже говорил тебе, что нечего тебе там ловить. Я сам разберусь со своими родителями. В конце концов, как только я найду человека на место Андрея, я перестану ходить на все эти вечера. Но сейчас, пока отец работает над реализацией новой стратегии развития холдинга, я не могу полностью это игнорировать, — устало говорит он, присаживаясь напротив меня, и берет мою руку в свою. Его глаза полны грусти и сожаления. Я знаю, что Илья винит одного лишь себя за то, в какой ситуации мы оказались. И плевать он хотел на мои возражения: ведь по факту виноват каждый из нас в равной степени. Быть может, расскажи мы маме об этом сразу же, все обернулось иначе. Но история, увы, не знает сослагательного наклонения… Поэтому будем расхлебывать ту кашу, которую собственноручно заварили. — Шевцов, ты прекрасно знаешь, что я не отступлюсь, — отмахиваюсь от него я, ловя на себе его раздраженный взгляд. Он всегда злится, когда я с ним спорю. — В конце концов, я не хочу, чтобы только ты один старался ради наших отношений. Что бы ты там ни втемяшил себе в голову, виноваты мы оба, поэтому и разбираться с последствиями мы будем вместе. Нравится тебе это или нет, но тебе придется это принять, — уверенно говорю я, не отводя от него взгляда. Да, отношения — это не игра в одни ворота. Отношения — это дорога с двусторонним движением. Так было, есть и будет всегда. И если я хочу, чтобы у нас все сложилось, я тоже приложу все усилия для того, чтобы доказать его родителям, что рядом с их сыном находится достойная женщина. И нет, мне вовсе не нужно их признание. Наверное, не люби я Илью, я бы сто раз начхала на их мнение и спокойно бы дальше ошивалась рядом с ним. Но я знаю, что для Ильи это важно. Ведь любому мужчине будет ой, как непросто смириться с тем фактом, что его родители не принимают его выбор. Да, знаю, Шевцов не откажется от меня в угоду своей матери. Да, он говорит, что ему плевать на ее мнение. Но я не хочу быть камнем преткновения между моим любимым человеком и его родными. И я им не стану. — Милая, — уже более мягко говорит Шевцов, одаривая меня благосклонным взглядом, — пожалуйста, позволь мне уладить дела холдинга, и как только там все решится, мы разберемся вместе с нашей проблемой, окей? — примирительно улыбается он, вынуждая меня улыбнуться в ответ. Какой же манипулятор. Он всегда так тонко чувствует меня и все веяния моего настроения, что ему никогда не составляет труда усмирить мой пыл. Кажется, мне еще нужно поучиться мудрости у этого потрясающего мужчины. — Я подумаю над твоим предложением, — успокоившись, отвечаю я, на что он многозначительно кивает. Знает, что лукавлю. Но не подает вида. Знает, что не уступлю. Но не хочет разводить бесполезную, никому не нужную ссору. Я никогда не устану восхищаться его умением сглаживать углы. — Кажется, каждый день я заново в тебя влюбляюсь, Илья, — вздыхаю я, делая очередной глоток вина. — А, так за ночь твои чувство ко мне обнуляются? — усмехнувшись, шутит он и играет бровями. — Не цепляйся к словам, — отмахиваюсь от него. — Ты прекрасно понял, что я имела в виду, — довольно говорю я. Рядом с ним невозможно не улыбаться. Пусть порой мы и ругаемся даже хуже кошки с собакой, но нахождение с Ильей стоит миллиона ссор. С ним я чувствую себя живой. Любимой. Окруженной заботой. И, как бы странно это ни звучало, только рядом с ним я чувствую себя собой. Я даже не могу долго злиться на него или обижаться. Я хочу ловить и смаковать каждый момент, каждую секунду того счастья, которое дарит мне Илья изо дня в день. Счастья, о котором я так мечтала. Именно поэтому я хочу, чтобы все было правильно. Безо всяких подводных камней. Без каких-либо преград и трудностей на нашем пути. И я сделаю все, что от меня зависит, лишь бы мое желание воплотилось в жизнь.

Но, увы, счастье не может длиться вечно.

***

Сижу на очередной летучке, которую сегодня проводит Антон, и внимательно слушаю коллег, отчитывающихся о проделанной за три недели работе. Делаю в своем блокноте пометки с комментариями Савельева, чтобы не забыть при вычитке номера обратить внимание на некоторые важные нюансы. К слову, в июле, помимо вычитки номера, а также сопутствующих обязанностей выпускающего редактора и написание колонки по анализу валютных рынков, с подачи уважаемого Антона Владимировича на меня окончательно взвалили составление текстов для пресс-релизов и тесное взаимодействие с отделом маркетинга и пиара. — Олеся, мне нужен драфт сметы по июльскому номеру к концу сегодняшнего дня, — отдает распоряжение Антон, внимательно разглядывая слайд с ежемесячной статистикой расходов. — И еще подготовь мне постатейный анализ расходов за последний год. — А это еще зачем? — удивленно спрашивает Скворцова, поднимая взгляд от монитора. — А ты сама не смекаешь? — нахмурившись, говорит Антон. — У нас растут расходы. Хочу понять, в чем причина. Вряд ли дело только в росте цен на расходники. Да и потом мы раз в год всегда пересматриваем стратегию по оптимизации расходов. Илья в ближайшее время и так у тебя попросит этот отчет, так что не задавай глупых вопросов, — отмахивается он от нее. — Тем более, учитывая, что ты финансовый директор, — говорит он с едкой усмешкой на губах, прямо в лицо намекая Олесе на ее некомпетентность. Услышав это, Олеся нервно дергает плечом и награждает Антона презрительным взглядом. Кажется, в эту самую секунду она продумывает, как разделается с ним за пределами конференц-зала за то, как он ее унизил. Однако за четыре месяца работы в редакции я четко уяснила одно: Савельев ненавидит отвечать на глупые вопросы и разжевывать кому-то его ошибки. То ли у него такая манера работы, то ли просто скверный характер. Но я все же склоняюсь ко второму варианту. И, к слову, Олеся, как человек, работающий в редакции не первый год, должна знать это как никто другой — ведь именно Антон является первой инстанцией по обсуждению большинства финансовых вопросов. — Антон, у нас растут продажи, — спокойно начинает Олеся, заправляя прядь светлых волос за ухо. — Поэтому и расходы будут расти, тут нет ничего удивительного, — нравоучительным тоном заканчивает она, на что Савельев лишь раздраженно вздыхает и переводит на нее взгляд. — Олеся, я не идиот и могу сложить два плюс два. Но, как ты можешь заметить по графику, который ты же и подготовила, рост расходов и выручки не коррелирует между собой, — кивает он в сторону экрана. — Поэтому давай, работай. Отчет мне нужен завтра к обеду. Олеся лишь недовольно фыркает и, стиснув зубы, встает со стула. — Паша, — обращается Антон к художественному редактору, — показывай черновой вариант визуала печатного номера, потом запустишь презентацию по электронному оформлению, — он приглашает невысокого коренастого мужчину к проектору взмахом руки. — Ань, — Савельев поворачивается в мою сторону, — у тебя готова сводка по статьям? — молча киваю. — Пульни мне на мыло тогда, окей? — он смотрит на часы. — Я боюсь, что мы не успеем это сейчас обсудить, мне к Михалычу надо через полчаса. Остаток летучки проходит в бурных обсуждениях визуальной концепции номера. Кто-то вставляет свои пять копеек, кто-то восторгается талантами нашего художественного редактора, кто-то дает комментарии по существу. Правда, единственный, кто говорит что-то по делу, это Антон. Я же лишь молча дублирую все его комментарии, чтобы по итогу собрания направить их Паше, Илье и самому Антону. По окончании собрания выхожу из конференц-зала с одним лишь неистовым желанием: залиться кофе и как-то приободриться. Чувствую себя выжатым лимоном — впрочем так происходит после каждой летучки: в эти минуты я всецело посвящаю себя работе и включаюсь в творческий процесс, стараясь ловить и внимать каждому говорящему. Я не хочу всю жизнь оставаться на позиции выпускающего редактора. Я бы хотела продвинуться выше, но для этого нужно понимать, как работает механизм создания глянца «от» и «до», знать, как повернуть шестеренки этой машины так, чтобы все работало так, как нужно мне, и видеть, где сидит корень любой проблемы, не тратя кучу времени на углубление в детали. И для построения столь полноценной картины необходимо слушать, вникать и запоминать, что говорят коллеги из других отделов. Уже вдыхаю аромат свежезаваренного Майей кофе, предвкушая наслаждение от вкуса арабики, как вдруг чувствую, как в кармане пиджака начинает вибрировать телефон. — Твою мать, — выругиваюсь я, мысленно проклиная человека, нарушившего мою идиллию. — Алло? — Ланская, привет! — слышу в трубке задорный голос Орловой. — Я к тебе с весточкой. Мама приехала в холдинг, так что подгоняй, пока она здесь. Если вдруг решит уехать раньше тебя, я ее задержу. — Илонка! — мое настроение тут же взлетает, а сонливость улетучивается в секунду. — Спасибо большое! Уже выбегаю! Загляну к тебе после встречи с мамой! — на секунду задумавшись, я спрашиваю: — А меня впустят внутрь? — Да, я тебе оформлю пропуск. — Спасибо! Ланская Анна Дмитриевна, — активно жестикулирую я, будучи на эмоциях. Неужели я дорвусь наконец-то до их матери? Ирине Викторовне пора брать себе прозвище «Неуловимая», ей Богу. Если бы не Илона, не знаю, смогла бы я вообще ее словить хоть где-то. Губы трогает улыбка, стоит мне только вспомнить, как после вскрывшихся подробностей наших с Ильей отношений, мне звонила Орлова и возопияла, что не верит тому, что ей говорит мама. И ей абсолютно все равно, что она там услышала, она верит только собственным глазам, ведь сказать могут все, что угодно. Именно по этой причине она пообещала помочь мне увидеться с их мамой при первой же возможности. — Так и запи-и-и-шем, — тянет Орлова, лопнув пузырь из жвачки, — Шевцова А. Д.! — довольно говорит она, вынуждая меня закатить глаза. — Очень остроумно, Орлова. Ладно, скоро буду. Жди! Положив трубку, я в мгновение ока выпиваю свой кофе и выбегаю из кухни, стремглав бросаясь в сторону своего кабинета, чтобы забрать оттуда сумку. Наконец-то дождалась! И как же мне на руку сыграло то, что Шевцова с самого утра выдернули на встречу со спонсорами, хотя для конца месяца это несвойственно. Кажется, сегодня звезды на моей стороне. Знаю, Илья, ты хотел оградить меня от подобных разборок и взвалить решение этой проблемы на свои плечи. Но я так не могу. Я не хочу просто прятаться за твоей спиной и делать вид, что все хорошо. Если мы вместе, значит, и разбираться мы со всем будем вместе. Крепко держа друг друга за руку. Благо, холдинг находится от офиса буквально в пятнадцати минутах езды на метро. Все-таки общественный транспорт — это вещь! Столько времени экономишь и можешь потратить его на что-то более полезное, нежели на стояние в гребаных пробках. Может, когда-нибудь я перетяну Шевцова на темную, читай «подземную», сторону. Хотя вряд ли. Мне кажется, это тот самый тип людей, который настолько привык к комфорту, что ни за что в жизни не променяет мягкую обивку кожаного сиденья в машине на жесткие сидушки вагонов метро. Без труда пройдя стойку регистрации, я поднимаюсь на лифте на пятый этаж — именно там, согласно сообщению Илоны, находится сейчас Ирина Викторовна. Выйдя из металлических дверей, я попадаю в светлый холл, отделанный крупными мраморными плитами бежевого цвета. В помещении витает приятный, еле уловимый, аромат фруктов и цитруса. Кажется, здесь не скупятся на качественные диффузоры пространства: создавая необходимую атмосферу, важно подчеркнуть это невидимыми для глаз деталями. Судя по всему, этот этаж предназначен для проведения бизнес-переговоров и встреч, судя по множественным застекленным кабинетам, посреди которых стоят огромные круглые столы. На стенах висят современные арт-картины с закосом под абстракционизм. На мгновение останавливаюсь возле картины, автор которой, видимо, вдохновлялся Кандинским и его работой «На белом». Однако насладиться композицией мне не позволяет доносящийся из-за угла до боли знакомый женский голос, от которого кровь подступает к вискам. Сердце начинает биться с бешеной скоростью, а дыхание перехватывает. — Ирина Викторовна, кажется, я дала вам достаточно времени. Или, по-вашему, месяца мало? — требовательно спрашивает Алена, а от ее тона по коже бегут мурашки. Какого черта она позволяет себе разговаривать с мамой Ильи подобным образом? — Алена, если люди действительно любят друг друга, то они не расстанутся ни через месяц, ни через год. Хотя откуда тебе знать, — слышу в голосе нескрываемое презрение, пропитанное ненавистью и… отчаянием? — Не вам меня судить, — усмехнувшись, отвечает та. — В любом случае, месяца недостаточно, чтобы заставить их расстаться. Я тебе скажу больше, мне кажется, это невозможно, — обреченно вздыхает Ирина Викторовна. — Аня по-настоящему его любит. А мой сын никогда не откажется от женщины, которую любит он. Вон, даже на тебе удумал жениться против моей воли, — уверена, сейчас она смотрит на Алену уничтожающим взглядом. Но почему они вообще говорят о подобном? Почему мать Ильи просто не пошлет ее лесом? И какого хрена они говорят о нашем расставании?! Я уже вот-вот хочу выйти из-за угла и начать метать молнии яростного гнева, вспыхнувшего сию же секунду в моей груди, но следующие слова Алены вышибают из легких воздух. — Ваш сын? — она начинает смеяться. — Он вам такой же сын, как я вам дочь. Единственный из ваших детей, кто кровно связан с вами, это ваша недалекая дочь. Думаю, будь Илья вашим настоящим сыном, он не достиг бы и половины того, что имеет. У него бы на генетическом уровне было заложено только брать, а не добиваться чего-то своим трудом. Прижимаю ладонь к губам. Что я сейчас услышала? Что это вообще все значит? Кровь леденеет в жилах от осознания ее слов. Ненастоящий сын? Это как? — Слу-у-у-шайте, — довольно тянет Алена, будто смакуя каждое сказанное ей слово, — а все детдомовские дети такие самоотверженные и честные? Или это ваше воспитание так на нем сказалось? — вдруг слышу звонкий шлепок. Кажется, Ирина Викторовна дала ей… пощечину? Правильно, я бы вообще урыла ее на месте голыми руками. — Не смей даже произносить подобных слов! — Ирина Викторовна повышает голос. — Плевать, детдомовский он или нет, он мне сын ровно в той же степени, что и Илона — дочь! Поэтому заткни свой поганый рот. — Зря вы так, Ирина Викторовна. Ведь я запросто могу выдать секрет вашей семьи народу. И тогда единственным законным наследником холдинга будет Андрей. — Так почему ты этого не сделаешь? — с искренним недоумением спрашивает мама Ильи. — Потому что сейчас мне на деньги плевать. Я хочу отомстить Илье, а не вам. А ему, черт бы его побрал, нет до холдинга никакого дела, — с ненавистью отвечает Алена. — Все, что для него имеет значение, это его шлюха. И будет он страдать только лишь в том случае, если они расстанутся. — Не смей говорить при мне об Ане в таком тоне. Ты, дрянь, и мизинца ее не стоишь! — рявкает на нее Ирина Викторовна. Сердце кровью обливается. Как такое может быть? Смотрю в свое отражение на стекле, под которым расположена картина, и вижу животный ужас в своих глазах. Этот разговор не был предназначен для моих ушей. Черт возьми, ну, сколько еще должен страдать Илья? Его жестоко бросила любимая женщина, разбив ему сердце. Его предал человек, которого он всегда считал своим братом. А теперь это… Что он почувствует, когда — или если? — узнает о том, что семья, в которой он рос, усыновила его? Ведь, получается, он все свои двадцать девять лет жил в обмане и лжи… Что будет с его большим, добрым и открытым сердцем, если эта тайна всплывет наружу? Он будет разбит. Убит горем. Будет тонуть в обиде и отчаянии. Илья… столь светлый, столь прекрасный человек. Сколько еще испытаний подготовила тебе судьба? Внутри все сжимается от рвущей на куски боли… — Плевать, чего я там стою, по вашему мнению, — отмахивается от ее слов Алена. — Я даю вам еще неделю. Если через неделю ваша любимая Аня, — с желчью говорит она, — все еще будет ошиваться рядом с Шевцовым, ой, пардоньте, — язвительно добавляет она, — Ермаковым, я опубликую эту новость, и тогда вашей семейке придет конец, — заканчивает она. — Но опять же, если вам все же удастся их развести по разным сторонам, я отдам вам все бумаги, которые у меня есть. А дальше сами решайте, что с этим делать. И кстати, жду приглашение на свадьбу Лизы и Ильи. Мне нужны гарантии, что они не сойдутся снова после расставания. — Ты чудовище, — слышу в голосе Ирины Викторовны нескрываемую боль. — Зачем ты с ним так? Ведь Илья так тебя любил… — Ошибаетесь, — отнекивается та. — По-настоящему любит он только свою Аню. А в отношениях со мной он любил только свою работу, — кажется, я снова слышу еле уловимые ревностные нотки в ее голосе. — Если он любил меня хотя бы на сотую долю процента, как любит ее, он бы никогда так со мной не поступил. В любом случае, я жду от вас информацию через семь день. Всего хорошего! — слышу цоканье каблуков по плитке и сломя голову бросаюсь за первый подвернувшийся на моем пути угол. Уму непостижимо… Сердце вот-вот выпрыгнет наружу. В голове столько мыслей, что я не могу ухватиться ни за одну из них, но в то же время так пусто, что я отчетливо слышу гул собственного сердцебиения. Грудь тяжело и часто вздымается, но я никак не могу совладать с дыханием. Глаза начинает щипать от едких наворачивающихся слез, которые медленно стекают по щекам, обжигая кожу. Меня трясет, как осиновый лист. Кажется, сейчас в моих руках разбивается все, что мы с Ильей столько времени строили. И сейчас вокруг меня валяются горы битого счастья и розового стекла. Я думала, что ничто и никогда не сможет встать между нами. Даже его семья. Но… Никогда не говори «никогда». Хотела бы я никогда не отпускать твою руку, Илья. Но кто я такая, чтобы рушить целую семью? Ведь я знаю, что это такое. Для меня нет ничего дороже родителей и Алисы. И я вижу, какая прекрасная семья у тебя. Как сильно тебя любит мама, насколько гордится тобой отец, как привязана к тебе Илона. И что вы в самом деле связаны такими сильными узами, которым могут позавидовать даже самые сильные кровные связи. Я ни за что не украду это у тебя. Я просто не в праве. Я невозможно сильно люблю тебя. И если мне нужно отпустить тебя, чтобы сохранить то, что у тебя есть, я это сделаю. А в награду мне останутся наши воспоминания, наша любовь и память о нашем счастье. Которое оказалось столь хрупко… Задыхаюсь. Меня колотит. Изнутри наружу рвется вопль отчаяния и боли. Неужели все закончится именно так? Почему? Что я ему скажу? Как поставлю эту гребаную точку? Что ты подумаешь обо мне? Ты ведь, наверное, навсегда потеряешь веру в любовь. Любовь, которую ты так хочешь дарить этому миру. Мне. Неужели я самолично разобью тебе сердце и втопчу твои чувства в грязь? Сравняю тебя с землей? Уничтожу? Вот этими самыми руками? Смотрю на свои трясущиеся руки и хочу вырвать их прямо сейчас. Сжечь. Испепелить. И развеять по ветру. — Аня? Что ты тут делаешь? — от мыслей меня отвлекает голос Ирины Викторовны, и я вздрагиваю. Медленно поворачиваюсь к ней, и в следующее мгновение ее лицо меняется. По моему виду она в то же мгновение догадывается, что я все слышала. Но я сразу же беру себя в руки и, только завидев, как она тянется ко мне, желая что-то сказать, перебиваю ее. — Я пришла извиниться перед Вами за свой обман, — из последних сил стараюсь не выдать дрожь в голосе. — Когда я шла сюда, хотела столько всего Вам сказать. Как сильно я люблю Вашего сына. Просить Вас, чтобы не препятствовали нашим отношениям, потому что знаю, как для Ильи это важно. Но… теперь единственное, что я могу сказать, это то, что МХАТ плачет не по мне, а по Вам, — Ирина Викторовна внимательно смотрит на меня, и под ее пронзительным взглядом голубых глаз мне становится не по себе. — Прощайте, Ирина Викторовна. Надеюсь, мы с Вами больше никогда не увидимся. Мне жаль, что все так обернулось, — я выдавливаю из себя горькую улыбку и скрепя сердце отрываюсь от стены. Прохожу мимо нее. — Спасибо, Аня, — с тоской в голосе говорит она. — Мне тоже очень жаль… — Не стоит меня благодарить, — я останавливаюсь и оборачиваюсь к ней через плечо. — Я делаю это не ради Вас. Я делаю это ради Ильи. И не благодарите меня за то, что разобьет Вашем сыну сердце. Лучшей благодарностью для меня будет, если Вы сможете поддержать Илью и быть рядом с ним, когда он будет разбит… — замолчав на мгновение, я тяжело вздыхаю. — И расскажите ему правду. Он, как никто другой, заслуживает ее знать. Он и так слишком долго жил в обмане. И что бы ни говорила Алена, — добавляю я, — вы воспитали прекрасного человека. — Хотела бы я, чтобы все обернулось иначе… — бросает она мне вслед. Я горько усмехаюсь. — История не знает сослагательного наклонения, Ирина Викторовна. Дайте мне несколько дней, чтобы с ним проститься, — она лишь смиренно кивает, а я вижу, как ее глаза поблескивают от слез. Отворачиваюсь. Не могу здесь больше находиться. Меня тошнит. От собственного бессилия. Задыхаюсь. От собственного отчаяния. Меня трясет. От неистового желания перевернуть весь мир с ног на голову и испепелить его дотла. Жизнь, я так благодарна тебе за то, что показала и подарила мне любовь. Жизнь, я так ненавижу тебя за то, что показала и подарила мне любовь, которую сейчас вырываешь у меня из груди голыми руками. Внутри меня все разбито на сотни осколков. И я не знаю, смогу ли когда-нибудь их собрать. Как я смогу жить дальше, зная, что где-то там, вдали от меня, страдает мой любимый человек? Как я смогу жить дальше, понимая, что не могу его обнять и сказать, что все будет хорошо? Неужели когда-то давно мы оба так сильно где-то согрешили, что теперь должны будем скитаться по миру, порознь друг от друга, и невыносимо скучать? Неужели наши сердца заслуживают быть столь нещадно разбитыми? Ну, почему все это происходит именно с нами? С теми, кто наконец-то нашел свою половинку? Почему в этой жизни все так несправедливо?!

***

Сегодня… Сегодняшний день поставит точку во всем, что началось с фальши и лжи, но в итоге вылилось в нечто столь прекрасное, за что я так жадно хватаюсь руками и не хочу отпускать. Наверное, судьба решила сжалиться надо мной, ведь как иначе можно объяснить то, что последние два дня Илья проводит вечера дома. Со мной. Наверное, эту судьбу зовут Ирина Викторовна, которая, уверена, сделала все для того, чтобы Сергей Георгиевич не выдергивал Илью в холдинг. И, признаться честно, эти дни были самым лучшим, что было за последнее время. Такими теплыми, такими домашними. Такими, которые я так люблю. Наверное, когда ты понимаешь, что чему-то столь важному и ценному для тебя скоро придет конец, ты начинаешь ценить каждое мгновение и каждую секунду гораздо больше. Когда знаешь, что сегодня ты видишь любимого человека последний раз, ты с еще большей жадностью ловишь каждый его взгляд и внимаешь каждому слову. Вдыхаешь его запах, но не можешь надышаться. Смотришь на него, но не можешь насмотреться. Вот как сейчас. Я сижу напротив Ильи, на чье лицо падает приглушенный свет кухонных ламп. В его карих омутах отражается подрагивающий огонь горящих свечей. Это так красиво, что я готова вечно наблюдать за этим. За тем, как он неосознанно морщится, делая глоток игристого вина. Как он хмурится, разглядывая меня в попытках понять мое настроение. Как он щурится, словно пытаясь меня прочесть. С грустью вздыхаю. — Милая, ты сегодня какая-то не такая, — заботливо говорит Илья, вкрадчиво вглядываясь мне в глаза. — У тебя все в порядке? — осторожно уточняет он, а я стараюсь проглотить стоящий в горле ком. Все чувствует. Все видит. От его проницательного взгляда никогда ничего невозможно утаить. Я лишь кручу бокал вина между пальцев и, опустив взгляд, начинаю рассматривать мерцающие сквозь хрусталь пузырьки воздуха в вине. И что ему сказать? Как начать разговор? Я прекрасно понимаю, что я должна сказать жестко. Чтобы не дать ему возможности зацепиться за мои слова. Знаю, что должна лгать, глядя прямо ему в глаза. И говорить жестокие, ранящие душу слова, ведь иначе он не отпустит. Не позволит уйти. Но как? Черт. В груди все сжимается. Какая же я никчемная. Просто тряпка. От собственной слабости становится омерзительно. — Илья, я… — набрав в легкие побольше воздуха, хочу выпалить заученные за последние дни слова, но тут меня перебивает звонок его мобильного телефона. Бросаю взгляд на настенные часы. Половина восьмого вечера. Взглянув на экран, он виновато улыбается. — Милая, извини, отец звонит, — чешет он макушку и поднимает трубку. — Да, пап? — Илья внимательно слушает Сергея Георгиевича и в конечном счете кивает. — Ладно, я подъеду ненадолго. А до завтра никак не ждет? Понял, — немного расстроенно говорит он. — Скоро буду. — Опять в холдинг дергают? — без малейшей обиды в голосе спрашиваю я, на что он вскидывает брови. Ведь обычно я кидаюсь на него и ревностно требую, чтобы он остался. Говорю, как мне надоело, что он все время срывается и несется в холдинг сверкая пятками по первому требованию отца. — Езжай, я подожду. Мне не привыкать, — пожимаю плечами. — Вряд ли наша утка куда-то убежит, — стараюсь разрядить обстановку. — Разве что до туалета, чтобы выплюнуть оттуда яблоки, которыми я ее напичкала. — Аня, — Илья соскакивает со стула и подходит ко мне. Положа ладонь на мою щеку, он с нежностью очерчивает мою скулу и внимательно смотрит на меня, — у тебя точно все в норме? Ты сама не своя, — качает он головой и в следующее мгновение прижимается губами к моему лбу. — Температуры вроде нет, — делает он умозаключение с важным видом. — Все хорошо, я просто устала, — отвечаю я, утыкаясь носом в его солнечное сплетение, и обвиваю руками его талию. — Приезжай скорее, пожалуйста. Хорошо? — Конечно. Одна нога тут, другая там, — слышу, что он улыбается. Илья гладит меня по голове и зарывается носом в мою макушку. Столько нежности и любви в одном лишь жесте. Я сейчас просто умру. Неужели сейчас последний раз, когда ты вот так со мной прощаешься? Неужели сейчас я последний раз нахожусь в твоих объятиях? К глазам снова подступают слезы. Это просто невыносимо. Мне хочется выплюнуть легкие и забыть, как дышать. Мне хочется вырвать свое сердце, чтобы так не болело… Чтобы не билось вовсе. — Поцелуй меня, — грустно говорю я, на что Илья отстраняется и, наклонив голову вбок, пристально смотрит на меня немигающим взглядом. — Аня, что с тобой происходит? — Я же сказала уже, Шевцов: я просто устала. Поэтому поцелуй меня, езжай в свой любимый холдинг и возвращайся скорее домой. Утка хоть и ждет, а вот я нет. Стараюсь выдавить из себя некое подобие улыбки, но отчетливо вижу, что он не верит ни единому моему слову. Это читается в его скептическом взгляде, полном недоверия и волнения. Но он лишь обреченно вздыхает и, наклонившись, дарит мне полный нежности поцелуй. И от этого внутри все сворачивается. Как бы сейчас не заплакать. Как бы снова не разрыдаться у него на руках. Прости меня за ту боль, которую я тебе причиню… Я отвечаю ему. Но в отличие от него, я отдаю ему лишь свою горечь и печаль. — Любимая моя, — оторвавшись от моих губ, он убирает волосы от моего лица, и я чувствую, как его дыхание обжигает кожу шеи, отчего по телу бегут мурашки. — Я очень скоро вернусь, и тогда тебе придется рассказать, что с тобой происходит. Я тебя очень люблю, слышишь? — я лишь киваю, молча глотая слезы. И он уходит, напоследок бросив на меня обеспокоенный взгляд. Слышу, как закрывается входная дверь, и меня сразу же пробивает на горькие рыдания. Я давлюсь собственными слезами. Я жадно хватаю ртом воздух, но продолжаю задыхаться. Меня всю колотит. Меня выворачивает наизнанку. Такое чувство, что меня выпотрошили, как вот эту самую утку, лежащую на столе. Только отличие между нами в том, что в меня впихнули искореженные внутренности обратно, и я продолжаю жить. А она так и лежит бездыханно прямо передо мной… Как же я хочу закрыть глаза и не открыть их вновь. Как же я не хочу чувствовать эту самую боль. Ведь я так надеялась, что после операции Алисы моя жизнь наладится. Что никогда больше мне не придется биться в конвульсиях от собственного бессилия, чуть ли не с пеной у рта матеря эту жизнь и все, на чем свет стоит. Как же я ненавижу эту блядскую несправедливость. Да гори оно все синим пламенем. Если рядом не будет Ильи, я просто умру… Не знаю, сколько времени прошло с того момента, как я сползла со стула и легла на пол, свернувшись калачиком. Внутри меня идет настоящая война. Чувства разрываются миллиардами петард. Жгучие слезы сильнее любой кислоты обжигают щеки. Боль тянет меня в болотную топь. Воздух словно пропитан едким ядовитым газом и, проникая внутрь, разносится по моим венам, разрушая все, что от меня осталось. Я никогда не устану задаваться вопросом, почему все так обернулось? Почему, встретив наконец-то свой лучик солнца, я вынуждена от него отказаться? Я стремительно падаю в бездну. Мне больше не за что зацепиться. Я снова возвращаюсь туда, откуда Илья меня достал. Но я знаю, что другого выбора, кроме как уйти со сцены, у меня попросту нет. Я не могу рушить чужую семью. Не могу разбивать сердца стольким людям только лишь из-за своего эгоистичного желания быть рядом с Ильей. Даже если он нужен мне больше, чем воздух. Вдруг по квартире разносится звонкая трель, и я распахиваю глаза. Кого еще нелегкая принесла? С трудом встаю с пола, и затекшее тело отзывается неприятными ощущениями. Живот сводит от спазмов, и, схватившись за него в попытке поглубже вдохнуть, направляюсь к двери. Плевать, кто там пришел. Это уже не имеет никакого значения. Плевать на сочувствующие взгляды. Все равно я больше никогда не встречусь с людьми, вхожими в этот дом. Открываю дверь, даже не посмотревшись в глазок, и устремляю взгляд на своего вечернего гостя. Кто бы сомневался. Легок на помине. Стоит довольный, опершись о дверной косяк, и рассматривает бутылку, судя по упаковке, далеко не дешевого коньяка. Серые глаза обращают на меня свой взор, и Антон резко меняется в лице. Такое чувство, что только что он увидел смерть, стоящую напротив него с косой. — Ань, ты чего? — недоуменно спрашивает он, бегло пробегаясь по мне оценивающим взглядом. — Тебе плохо? Где Шевцов? — он хватает меня под руку и заводит внутрь. Поставив коробку на тумбочку, он закрывает за нами дверь и, аккуратно взяв меня за плечи, ведет в гостиную. Оказавшись возле дивана, я обессиленно падаю на него и устремляю невидящий взгляд в потолок. — Шевцов, ты где?! — кричит Савельев, но я лишь качаю головой. — Он в холдинге. Отец выдернул опять, — вздыхаю я, продолжая все так же втыкать в потолок. Антон садится рядом со мной и касается тыльной стороной ладони моего лба. Он всегда так делал, когда проверял, есть ли у меня температура. Антон. Моя ненависть к тебе всегда подпитывалась одной лишь причиной — твоими изменами. Но если копнуть глубже и отбросить наше прошлое, можно увидеть, какой ты человек. Да, у каждого бывают свои недостатки, косяки и проебы. Но даже несмотря на это я бы хотела, чтобы даже ты был счастлив. Нормально ли то, что я рефлексирую сейчас и думаю о том, что желаю тебе счастья? Наверное… Однажды я говорила Илье, что все, что мы чувствуем это нормально. И, возможно, сейчас я просто пытаюсь заглушить свою боль и отвлечься от мыслей о расставании. — Ань, что с тобой? — взволнованно спрашивает Антон, и я наконец-то перевожу на него свой безжизненный взгляд. — У тебя что-то болит? — я лишь горько усмехаюсь и отрицательно мотаю головой. — Ланская, блять, ты язык проглотила? Что стряслось? — Антон, я… — мне надо озвучить это хотя бы один раз, иначе при встрече с Ильей слова встанут комом посреди глотки. — Я хочу расстаться с Ильей. Эти слова режут сильнее, чем самый острый нож. Глубже, чем самый заточенный хирургический скальпель. Думать об этом тошно, а произносить вслух невероятно сложно. Практически невозможно. Такое чувство, что это говорю не я. Будто я здесь сторонний наблюдатель. И мне неистово хочется прибить эту девчонку. Ту самую девчонку, которая неподвижно лежит на этом диване, на котором мы совсем недавно занимались любовью с Ильей, и которая без малейшей дрожи в голосе говорит столь ужасные вещи загробным тоном, от которого по телу бегут мурашки. — Не понял, — хмурится. — Ань, ты там ничего не курила? Наркоту, может, какую? Или решила по харду пойти и сразу по венам ЛСД пустить? — Савельев, ты там красный нос на пороге не обронил? — оскалившись, спрашиваю я. — Язвишь, значит, здорова, — заключает Антон, коротко кивнув. — Тогда что за чушь ты несешь? Какой расстаться? Почему? — Потому что я устала. Его почти никогда не бывает дома. Он практически все время на работе. А если не на работе, то в холдинге, — с трудом выдавливаю я из себя. Мне так противно от собственной лжи. Хочется вырвать этот грязный язык и выбросить его в чистилище Ада. Ведь я прекрасно знаю, что мы бы справились с этим. Мне просто нужно было немного подождать. Ведь если вы вместе и по-настоящему друг друга любите, вы сможете найти компромисс и выход из любой ситуации. Я бы ни за что и никогда не бросила Илью, только лишь из-за его рьяного желания добиться всего самостоятельно. — Я не хочу быть с человеком, который женат на свой работе, — добавляю я, выдерживая пытливый взгляд Савельева. — Ань, я тебе не верю, — просто говорит он. — Ты бы не стала с ним расставаться из-за подобного. Это не в твоих правилах. За измену — да, но никак не из-за этого. — Антон, это, конечно, уму не постижимо, но, — с трудом собравшись в кучу, я наконец-то принимаю сидячее положение и подворачиваю под себя ногу, — мне твоя вера нахрен не нужна. Плевать я хотела, что… — но он не дает мне договорить. — Заткнись. Я не первый день тебя знаю. И я вижу, как ты смотришь на него. Вижу, как ты его любишь, — чертов Савельев, на кой черт ты вообще свалился на мою голову? Ты лучше Ильи чувствуешь и видишь, когда тебе врут. Наверное, потому что сам тот еще лжец. — И Илья… Если тебя это настолько волнует, он изменится, просто дай ему время. Он решит все дела холдинга, и тогда уже такой херни не будет, — уверенно говорит Антон. — Просто. Дай. Ему. Время. — Я ждала достаточно долго, — цежу я сквозь зубы, из последних сил сдерживая слезы. — И не раз говорила с ним об этом. Но ничего не меняется. Ни-че-го! — Черт, Ань, не обрубай все так. Ты же прекрасно знаешь, что Илья пытается спасти весь мир. Не может он иначе, тем более сейчас, когда он собственноручно вышвырнул из холдинга человека, на котором все держалось, — прищурившись, Антон пристально смотрит на меня, словно пытаясь разглядеть в моих убитых горем глазах хотя бы каплю разума, за которую можно зацепиться. — Ань, в конце концов, он тебя любит. И ради тебя готов отказаться от всего. Вспомни хотя бы, как он бросил всю редакцию накануне выпуска и полетел с тобой в Швейцарию на несколько дней. Думаешь, будь ему важнее работа, он бы забил на нее? Ему проще было бы купить тебе билет и скинуть деньги за операцию Алисы, — не унимается Савельев. — Но для него принципиально важно было быть рядом с тобой в решающий для тебя момент. Исподлобья сверлю Антона глазами. Он во всем прав. И самое отвратительное во всей этой ситуации то, что я все это прекрасно понимаю. Я никогда не забуду все, что сделал Илья для моей семьи и для меня, в частности. Я по гроб жизни буду ему благодарна за это. Но разве я могу поступить иначе сейчас? — Антон, не дави, — обреченно вздыхаю я, опуская взгляд в пол. Слезы снова начинают жечь глаза. — А что ты предлагаешь мне делать? Если ты бросишь его, боюсь, он уже не выкарабкается оттуда, откуда ты его вытащила. Ань, прошу, подумай. Я не хочу снова видеть его разбитым. Уверен, расставание с тобой дастся ему еще сложнее, ведь ты бросишь его не из-за бабок. А из-за того, что он сам объебался. Он никогда в жизни себе этого не простит, — кажется, я впервые слышу в голосе Антона мольбу. Кто бы мог подумать, насколько хороший ты друг, Савельев. Зная, что ты рядом, наверное, мне будет проще отпустить Илью и уйти из его жизни навсегда. — Я не могу остаться с ним. Ну, не могу я с ним остаться, — с невыносимой тоской в голосе говорю я, наблюдая за тем, как слезы капают на пол. — Я приняла решение. Оставь меня, — он шумно вздыхает. — Решение-то ты приняла, все это понятно. Но ты можешь еще подумать? — осторожно добавляет он. — Да не могу я уже подумать! Мне просто не оставили выбора! — взрываюсь я и поднимаю голову. — Если кому и нужно было думать, так это его матери! — выпаливаю я в сердцах, на что Антон вскидывает брови в удивлении. Осознав, что я только что ляпнула, прижимаю ладони к губам и вскакиваю с дивана. Ох уж этот гребаный язык. Ну, точно вырвать его надо. — Уходи, Антон. Приходи завтра, — сразу же перевожу тему разговора. — Твоя бутылка вам двоим будет как раз очень кстати. — Ань, что ты имела в виду? — вскочив следом за мной, он хватает меня за руку и разворачивает к себе. — Савельев, отвали! — рявкаю на него я. — Я не буду тебе ничего объяснять. Умоляю, оставь меня в покое! — Ань, я не сдвинусь отсюда, пока ты не объяснишь мне, в чем дело, — он твердо стоит на своем, сжимая мои плечи. — Антон, есть вещи, о которых я просто не вправе рассказывать. И ты туда не лезь, — в моих глазах стоит немая мольба и надежда, что он не будет задавать мне вопросы. И он, в самом деле, ослабляет хватку и отпускает меня. — Спасибо, — выдавливаю я из себя, шмыгнув носом. — Ань, я не знаю, что произошло, но я знаю тебя, — вздыхает он. — Мне жаль, что все так вышло. Но я тебе вот, что скажу. Что бы там ни случилось, Илья ни за что тебя не отпустит. — Ему придется, — отмахиваюсь я. — Он не сможет держать меня на привязи. Я не его ручная собачонка. — Не говори так, — Антон качает головой и одаривает меня осуждающим взглядом. — Ты его любимая женщина, именно поэтому он узнает истинную причину твоего поведения и вернет тебя. А я ему в этом помогу, в этом можешь не сомневаться, — от его слов скручивает живот. Мои нервы натянуты до предела. Еще немного, и они лопнут, как перетянутая гитарная струна. — И еще… Что бы ты ни говорила, я не верю тебе. Не пытайся спрятаться за жестокими словами. Я прекрасно вижу, что ты лжешь. Ты никогда не умела врать, — слабо улыбается он. — До скорой встречи, — взъерошив мои волосы, Савельев проходит мимо меня, а через пару минут я слышу, как захлопывается входная дверь. Я выключаю в гостиной свет и направляюсь в комнату, чтобы собрать чемодан. С остервенением закидываю туда свои вещи. Ненавижу. Ненавижу все, на чем свет стоит. Ненавижу эту проклятую жизнь. Взглянув на прикроватную тумбочку, грустно улыбаюсь и бережно беру рамку с нашей фотографией, сделанной в Швейцарии у подножия Монблана. Хочу оставить ее себе. Аккуратно заворачиваю ее в кофту и убираю к остальным вещам. Да уж, Аня, не так много у тебя пожитков, оказывается. С трудом чемодан забила. Прохожу по квартире, внимательно просматривая все ящики и полки: не хочу, чтобы у него остались хоть какие-то вещи, напоминающие обо мне. Я снимаю все рамки с нашими совместными фотографиями, которые висят на стенах и стоят на всевозможных полках, и складываю их в подарочный пакетик, в котором вручала ему подарок на день рождения. Точно, надо не забыть ту сферу… Поставив чемодан и пакет с фотографиями в угол гостиной и оказавшись снова на диване, притягиваю к себе колени и утыкаюсь в них носом. Хотела бы я снова заплакать, но уже нечем. Антон прав абсолютно во всем. В том, что мы с Ильей любим друг друга. В том, что моя причина — лишь жалкое напыление, под которым я хочу спрятать страшную правду. В том, что я нещадно лгу. В том, что за грубыми словами я пытаюсь лишь спрятать остатки своего сердца. Интересно, если бы в этой жизни можно было отмотать время, как бы я поступила? Согласилась бы я на предложение Ильи, знай я, чем все обернется? Наверное, да. Ведь самое лучшее, что было в моей жизни, связано с Ильей. Плевать, сколько раз мне бы пришлось пережить эту боль. Плевать, сколько бы шрамов осталось в моей изрешеченной душе. Плевать, сколько бы горьких слез я ни пролила. Я бы всегда выбрала его. Моего любимого, самого прекрасного на свете человека. И даже сейчас, намереваясь разбить ему сердце, я все равно выбираю его. Его, а не нас. Кажется, проходит около часа с того момента, как ушел Савельев. А я все так же сижу в той же самой позе, прижимая к себе колени и пристально глядя в окно. На улице идет дождь. Крупные капли под дуновением ветра сталкиваются со стеклом и разбиваются об него, разбегаясь по скользящей площади в разные стороны. Фонари ночного города находят отражение в темных окнах, переливаясь желто-оранжевыми отблесками. Красиво. Слышу, как в замочную скважину вставляют ключ. Пришел. Сердце замирает и перестает биться вовсе. Леденящий душу страх вынуждает меня сидеть все так же неподвижно, вперив опустошенный взгляд в никуда. Кровь стынет в жилах. Желудок сжимается. А к горлу подкатывает тошнота. Мне очень-очень страшно. — Аня? — низкий бархатный голос разливается по помещению, а я вздрагиваю. — Милая, у тебя все хорошо? — обеспокоенно спрашивает Илья, подходя ко включателю света. — Не включай, — загробным голосом отзываюсь я. — Милая, что случилось? — в секунду Илья оказывается рядом и, присев на корточки, берет меня за руки. — Господи, ты почему такая холодная? Давай я включу отопление, — он уже собирается встать, как я перехватываю его за руку и отрицательно мотаю головой. — Не надо, — подаю я слабый голос. — Мне не холодно, все в порядке. — Аня, что происходит? Что-то с Алисой? — Нет, — чувствую, как глаза увлажняются. Забавно, а я думала, в моем теле больше не осталось жидкости и слез. — С Алисой все в порядке. — Тогда что? — все еще недоумевает Илья, разглядывая мое лицо. Его глаза нервно бегают из стороны в сторону, словно пытаясь понять, что со мной происходит, не дожидаясь ответа. — Мы, — сухо отрезаю я. Он хмурится и слегка наклоняет голову вбок. — Мы — вот что, в самом деле, не в порядке, Илья. — Аня, я не понимаю… — растерянно говорит он, а в его глазах я вижу миллионы вопросов. — Сейчас поймешь, — с трудом выдавливаю из себя. Сейчас или никогда. — Илья, я хочу расстаться. Не перебивай, — сразу вставляю я, прежде чем он успевает опомниться. — Я не хочу быть с человеком, который женат на своей работе. И перебиваться остатками твоего свободного от работы времени я тоже не хочу. У тебя есть редакция и холдинг. Это всегда было, есть и будет для тебя на первом месте. А я так и останусь на задворках. Я так не хочу, я устала. Внутри меня всю колотит. Я вижу, как мрачнеет его лицо. Как грустнеют и наполняются печалью его глаза. Хоть он и держит меня крепко за дрожащие руки, я чувствую, что это я держу его сердце и сжимаю его до тех пор, пока его не разорвет в клочья. — Я устала от всего. От вечных ссор. Вечно сорванных планов. Вечного ожидания. Вечно презрительных взглядов со стороны людей только лишь из-за того, что у меня нет столько денег… — я устало вздыхаю. — Поэтому, прошу, пойми меня правильно и отпусти. — Нет, — твердо отвечает Илья, а внутри меня все обрывается. — Иди в комнату, завтра утром поговорим. Ты слишком устала сегодня. — Илья, — я хватаюсь за последнюю возможность, — а еще я устала от твоей ревности. И от… — давай, Аня, ты сможешь. Если решила, то иди до конца. — Тебя, — холодно отрезаю я. — Что за чушь ты несешь? — возмущается Илья. — Ты буквально вчера говорила мне о любви, а сейчас несешь полный бред. Следи за словами, — строго говорит он. А я непосильным трудом выдерживаю его прожигающий взгляд. — Аня, я люблю тебя, слышишь? И никогда тебя не отпущу. — Да нахуй мне нужна твоя любовь, если я ее не чувствую?! — взрываюсь я. Да, Ирина Викторовна была права. МХАТ по мне точно плачет. Я говорю жестокие и омерзительные слова. Но иначе он не отпустит. Ни за что. Я должна ранить его так сильно, чтобы он больше ни за что в жизни не захотел меня видеть. Но что еще я могу сделать в этой ситуации? — У тебя постоянно то работа, то холдинг. К черту все! Мне это осточертело! Я не хочу потеряться в тебе окончательно, а потом сидеть у разбитого корыта и собирать себя по кускам, — я вырываюсь из его хватки и встаю с дивана. — Я хочу запомнить нас такими, какие мы есть сейчас. Спустя время я превращусь в истеричку, которая со скандалами будет ждать тебя дома. Там, куда ты не захочешь возвращаться. А потому у тебя будет сотня причин задерживаться на работе. Будет миллион отмазок, которыми ты будешь объяснять свои поздние возвращения. Я хочу запомнить то светлое, что есть между нами, — к горлу подступает ком. — Ту Аню, которая с пониманием относится ко всему и бежит тебе навстречу, как только слышит, как ты вставляешь в замок ключи. Того Илью, который несмотря ни на что неистово ждет возвращения домой. — Аня, ты жестокая женщина, — с грустью усмехается Илья и встает. Положив руки мне на плечи, он въедливо всматривается в мое лицо. — Но ты так и не научилась врать. Я хотел спросить тебя, почему ты не рассказала мне о встрече с мамой, но опустим это сейчас. Плевать, что она тебе сказала в тот день, — тяжело вздыхает он, а от его слов из легких вышибает воздух. — Я ни за что от тебя не откажусь. И всегда буду тебя любить. Я узнаю, что между вами случилось, а потом верну тебя. Просто поверь мне, ладно? — Илья, ты не прав… — начинаю я, но он прикладывает указательный палец к моим губам. — Согласен, я болван, который так и не научился разделять работу и личную жизнь. Антон недавно уже прочитал мне лекцию по этому поводу, — усмехается он себе под нос. — Я понимаю, что ты очень устала. От работы, от вечного презрения и пренебрежительного отношения в свою сторону, от вечного ожидания. Я дам тебе время отдохнуть, — с трудом говорит Илья, а мои внутренности съеживаются. Я не знаю, что еще ему можно сказать, чтобы он оттолкнул меня. — Ты, наверное, поедешь в Питер к родителям? — я молча киваю. — Хорошо. Тогда прошу тебя, дай мне время. Я со всем разберусь, и тебе больше не придется ни о чем переживать. Обещаю, я исправлюсь. Ты ждала меня столько раз здесь одна, теперь и я тебя подожду. И эти двери всегда будут открыты только для тебя одной. Двери этого дома, — тут Илья берет меня за руку и прикладывает к своей груди, — и двери моего сердца тоже. — Илья, ты ужасный человек, — в отчаянии говорю я, опуская голову. Я больше не могу смотреть ему в глаза. — Просто оставь меня. Я больше ничего не хочу. — Врушка, — он поднимает мою голову за подбородок. — Ты хочешь быть со мной, и я это знаю. И ты это знаешь. И, черт возьми, это знают все вокруг. Я люблю тебя, милая, — улыбается он и оставляет на моих губах нежный, полный сожаления, поцелуй. — А ты любишь меня, — говорит он, ласково смотря на меня. — И это ничто не изменит. — Шевцов, я тебя когда-нибудь убью, — уже не сдерживая слез, говорю я, а он притягивает меня к себе и крепко обнимает. — Завтра, когда ты придешь на работу… — запинаясь, продолжаю я, уткнувшись носом в его солнечное сплетение, — подпиши мое заявление об уходе. Прошу тебя. А еще прошу: не ищи меня. Не звони. Не пиши. Я не отвечу. Когда ты подпишешь мое заявление, я уже буду на полпути в Питер… Большего тебе знать не надо. Он отстраняется от меня и вытирает мои слезы тыльной стороной ладони. — Прости, что из-за меня и моей семьи тебе пришлось столько страдать, — киваю в ответ и выдавливаю из себя некое подобие улыбки. Даже расстаться не дал с ним по-человечески… — Я помогу тебе донести чемодан до такси. Вряд ли ты позволишь мне подкинуть тебя до Наташи, верно? — Позволь мне самой донести чемодан, он не тяжелый, — устало говорю я, шмыгая носом. — Я хотела с тобой расстаться… Но ты даже расстаться мне с тобой не дал. Просто уму непостижимо, — недовольно ворчу я себе под нос. — Так дай мне хотя бы выйти отсюда с видом, что у меня хоть немного получилось сыграть свою роль. — Глупенькая, женщина не должна носить ничего тяжелее дамской сумочки, — треплет он меня по волосам. — И вообще, какое к черту расставание? Как ты там говорила? — задумывается он на мгновение. — Ах да, нельзя избежать того, что красной нитью прошито в твоей судьбе. И моя красная нить это ты, Аня. Помни об этом. Его слова вселяют в меня крохотную надежду на будущее. Я в очередной раз понимаю, какого потрясающего человека люблю. Я верю тебе. И сейчас, глядя из окна такси на тебя, мокнущего под дождем, я понимаю, что обязательно вернусь сюда. Может, не завтра и не через месяц. Но обязательно вернусь. Мы просто не сможем жить вдали друг от друга. Иначе это будет уже не жизнь, а жалкое существование. Никто и никогда не сможет держать тебя за руку вместо меня. Я буду сгорать дотла от любви к тебе и возрождаться снова. Я уже так привыкла быть в твоих теплых объятиях, что обязательно дождусь, когда ты вернешь меня обратно. У нас взаимные чувства, и никто, черт побери, не сможет отнять их у нас. Я тебя не отдам никогда никому. И вскоре я подарю тебе множество счастливых дней. Спасибо тебе за все, Илья, и до встречи…