на расстоянии запятой

Егор сидит на одной из парт, привлекая внимание всех тридцати человек в аудитории. Парень пытается утихомирить гул, вытягивая руки перед собой, в одной из которых он сжимает пять рублей. — Всё, всё. Крылова сейчас придёт, давайте узнаём, к чему готовиться. С привычной ухмылкой, Егор подбросил монету. Все тридцать человек года два уже как знали: «решка — Крылова нас помилует, орёл — ничего не спасёт». Я сижу прямо перед парнем, постукивая ручкой по поверхности парты и улыбаюсь, совсем не замечая болтовню друга. Если Крылова сегодня меня спросит, то отработки не избежать. — Эй, Лиза! Ты вообще меня слушаешь? Глеб — мой лучший друг, на ухо рассказывает уже третью историю про свою танцевальную команду и их проблемы, в которые вдаваться уже намного сложнее, чем это было в начале рассказа. Кажется, все поголовно наблюдают за подлетевшей монетой, с интересом ожидая результата сложившейся традиции. Только перед семинарами с ней проводится такой ритуал, а его итоги почти всегда оказывались верными. Вот только… зачем гадать о ее настроении, если Егор непременно умудрится его испортить к концу пары? — Это победа! Парень заглядывает под ладонь, прикрывающую металлическую монету от любопытных глаз. — Решка, можно спать спокойно! Завершает Егор, как сразу в конце коридора слышится твёрдое постукивание каблуков. Все живо занимают свои места, несмотря на оптимистичное предсказание. Каждый узнает эту походку. Я тоже дергаюсь за партой, как-то нервно отбрасывая ручку. Глеб незамедлительно поднимается с места, выходя из аудитории, пока есть время, но я знаю, что этот прогульщик будет ждать меня в коридоре по окончании пары. Дело в том, что учится он на другой специальности. Главное, чтобы преподавательница, имеющая цепкий характер, не сделала замечание. Но она, как ни странно, совсем не обращает внимания на выходящего парня, заходя в аудиторию и хлопая дверью. — Извиняюсь за опоздание. Сегодня пятнадцать человек должны были подготовить доклады о цикличности мирового экономического развития. Если задание выполнено по регламенту и с учетом всех методичек, то пятнадцать работ — это слишком много. С учетом моего опоздания мы не успеем. Наталья Евгеньевна, сегодня одетая в темно-коричневую блузку и строгую белую юбку, быстрым шагом направилась к своему столу. Она говорила четко, ее нежный, поставленный голос сразу вытеснил из аудитории все посторонние звуки, а лицо, как обычно, не выражало ни одной эмоции. — Поэтому… я предлагаю поднять руки тем, кто полностью подготовился, и, чтобы не оттягивать время, начать выходить поочередно. Двенадцать человек подняли руки, а те, кто сидели на передних партах, начали выходить с работами в руках. Никто не осмеливался прервать ход ее работы, за четыре года, два из которых мы занимались с ней бок о бок, все поняли, что вольничать не получится. Она не держала в страхе студентов, никогда не кричала, не водила в деканат и даже жалобы не писала, она умела вести все дела лично со студентами, но никогда не пересекала грань отношений «преподаватель-студент», никогда не шутила и не отвлекалась от учебного материала. Все знали, что она оценивает знания, но если ты решил выйти за грани статуса студента и своих основных функций — твои знания будут интересны только стенам коридора во время пары или экзамена. Неужели… она настолько опаздывала, что решила закрыть глаза на неподготовленных к семинару? У Егора точно есть какая-то связь с космосом, а у меня не будет ещё одной отработки. Я выразительно улыбаюсь, разрешая себе утонуть в монотонном рассказе одного из одногруппников. Конечно, финансы и кредит учёт были важной парой, но совсем неинтересной, когда не она объясняла материал. Я по привычке достаю тетрадный лист, убирая длинные блондинистые волосы назад и проходясь холодными пальцами по шее. Лист, который через пару минут будет исписан тысячами букв, похожий на миллионы таких же, примерно с одинаковым содержанием, первым делом приобретает роковую метку на полях. Размашистым почерком я подписываю: «Наталье». Этот лист, как и все предыдущие, не имеет цели дойти до адресата. Этот лист, как и все предыдущие, стал лишь единственным способом выплеснуть накопившиеся эмоции. Я не поднимаю взгляд, чтобы не провоцировать Наталью на замечания, и ни на что не отвлекаюсь, выводя каждую букву, стараясь над ней, будто эти письма — задания по каллиграфии. «За эти два года не было ни дня, чтобы я не любила тебя. Не было ни ночи, что проходила бы без мыслей о тебе. Мне легко от осознания, что ты не прочтёшь все эти письма. Мне легко от осознания, что нет нужды говорить тебе о своих чувствах в глаза. Я не надеюсь на твою взаимность…» Ручка застывает в воздухе над листом, когда после сорока минут пары, в дверь уверенно стучат. Я сразу поднимаю взгляд на Наталью, она уже выжидающе смотрит на массивную дверь аудитории, рукой прося выступающего подождать. В помещение входит Арина. Я лишь усмехаюсь такой наглости, а подруга спокойно кивает Крыловой. Вся аудитория наблюдает за выходкой одногруппницы, не в силах предсказать, что именно может разозлить Наталью. — Здравствуйте, извините за опоздание. Разрешите войти? Наталья Евгеньевна вскидывает бровь, слабо кивнув. — Я не стану отмечать Ваше присутствие, но можете войти, послушать. Все внимание Натальи тут же перемещается на некогда отвечающего, который продолжает что-то рассказывать. Арина подходит к нашей парте, опускаясь на своё место. — Чем занимаешься? Опять тратишь чернила? Девушка мельком заглядывает в мой листок, усмехаясь. Она не знала всей ситуации, да и не тянулась к этой информации. Я пожимаю плечами, молча подтверждая. Пока подруга раскладывает свои вещи, я дописываю: «…Я не надеюсь, что ты помнишь мое имя. Но…тебе, вероятно, было бы смешно посмотреть на мое растерянное лицо и послушать дрожащий от страха голос. Смешно было бы увидеть меня настоящую. Как хорошо, что мы так далеки от этого. Дружно.» Письма подобного плана получались всегда быстро и без особых усилий, было легко рассказывать кому-то что-то настоящее, по-настоящему прожигаемое, кроме Глеба. Даже если этот «кто-то» — обычный лист, вырванный из тетрадки. Я опять аккуратно складываю в два раза бумагу, оставляя ее под телефоном, как только слышу звонок. Так уж повелось, что все эти «недорукописи» я выбрасываю в ближайшую мусорку к аудитории. К нашей парте подходит Егор, о чём-то мило начиная общаться с Ариной и выводя ее из кабинета, совсем не оставляя мне возможности что-то ей сказать. Аудитория быстро пустеет, а я долго складываю вещи в шоппер, чтобы ничего не помять. — Лиз… что ты делаешь завтра вечером? Можем сходить куда-нибудь вместе, если ты не занята? Ну… в кино или погулять… Миша — мой одногруппник, с которым мы почти не общаемся, подходит сзади, начиная как-то неуверенно и, опуская глаза в пол, говорить. Я делаю шаг назад, машинально желая сохранить хоть какое-то расстояние. Как некомфортно. Зачем он делает это прямо перед ней? Быстрые мысли заставляют выпрямить спину и резко обернуться к преподавательнице. Черт! Она не просто стала невольным слушателем нашего разговора…она даже оторвалась от своих бумаг, видимо…чтобы услышать чем все закончится и даже…даже не скрывает этого, просто бесстыдно смотрит на меня. Я шумно выдыхаю, поворачиваясь обратно к своим вещам и продолжаю закидывать их в шоппер. — Н-нет, Миш. Прости, я не собираюсь с тобой гулять. Не смотря на парня, я говорю хмуро. Не то чтобы это был мой первый отказ, как раз наоборот, их было настолько много, что теперь мне не казалось это чем-то неловким, но тот факт, что она все это слушает, заставляет меня чего-то сильно стыдиться. Я быстро накидываю сумку на плечо, пытаясь как можно живее выйти из аудитории, пока Миша пытается как-то сгладить ситуацию. Я слабо мотаю головой каким-то своим мыслям и быстро выхожу из аудитории. Как и ожидалось, у подоконника меня ждал Глеб. Он уныло вздыхает, тем самым напоминая, что сидеть ещё две лекции и мы идём в излюбленный буфет. По дороге я рассказываю, что произошло на паре и после неё. Глеб пытается поддержать, пока мы едим какой-то салат, а уже через минут десять к нам присоединяется Арина и друг полностью переключает внимание на неё. Я лишь поднимаю глаза на пару секунд, а затем окунаюсь в свои мысли. Как же глупо вышло. С чего бы ей было так интересно? Черт… а если она подумает, что мне кто-то нравится и поэтому я отказала? Вообще-то так и есть, но нравится-то мне только она. Бред… с чего бы ей вообще про меня думать? Но бред или не бред — уже не важно. За секунду я решила, что письмо, которое я, кстати, забыла выкинуть сразу после пары, должно оказаться у неё. Я не перечитывала и не исправляла, так как боялась передумать, а после второй пары и вовсе целенаправленно пошла в сторону ее аудитории. Вот только… как объяснить, что мне нужно, если она не вышла в перерыве из кабинета и встречу я ее там? Оставляю все свои вопросы за дверью несчастной аудитории и влетаю в нужную дверь. Пять пар глаз сразу остановились на причине громко закрывшейся двери, а я совсем не обратила на них внимания. Слава богу, ее нет. Нет ни Натальи, ни ее сумки. Значит, вышла надолго. Прохожу в аудиторию глубже, к ее столу, а у ребят спрашиваю: — Наталья Евгеньевна давно вышла? Оглядываю ее стол и замечаю пару учебников, под обложку одного из них и положу письмо. — Нет, только что. Когда вернётся тоже не сказала, но можешь ее подождать с нами. Сказал один из самых активных парней в компании. Я быстро делаю то, что хотела, закрывая свои действия студентам всем своим корпусом и говорю, будто разглядываю сейчас именно пропажу ее сумки: — А она, похоже, с вещами ушла… значит, до начала пары не вернётся. Ладно, спасибо. Я оборачиваюсь к ребятам, тот парень улыбается и продолжает также находчиво: — Ей что-нибудь передать? Он вскидывает брови, а я невинно мотаю головой в знак отрицания. — Нет, я зайду после пары и сама все объясню. Письмо у неё. И только после того, как я покидаю аудиторию, вспоминаю, что именно там было написано. Стыд накрывает с головой, и большие зелёные глаза теперь играют в контраст с красными щеками. Господи… если она узнает, что все это написала я… я умру от стыда. Какая же я дура.