на расстоянии запятой

Прошло уже больше двадцати минут, а я все никак не могу оторваться. Сейчас стыд и обречённость так сильно бьют по голове, что я едва соображаю, что делаю. Приходится перечитывать каждое слово по четыре раза. Сама не заметила, как открыла ту заметку. Как же всё это нелепо. Настолько, что я, наверное, заставила ещё и Крылову сойти с ума. Насколько страшно и неожиданно получить подобное от своей студентки? Я клянусь, что уволилась бы. А может… отчислиться к чертовой матери? Я прикрываю крышку ноутбука, переводя затуманенный взгляд на стенку. Тишину квартиры нарушают только настенные часы, висящие на кухне. Я совсем ни о чем не думаю, абстрагируюсь и надеюсь, что всё само решится. Хотя бы раз в жизни. Почему-то опять не работает, я смазанно и расстроенно усмехаюсь. Может… все не так уж и фатально? Крылова ведь никак не отреагировала. И бровью не повела. К чему тогда вся эта нервотрёпка? Поняла я, что этот обман слишком плох, когда заваривала себе чай чуть дрожащими руками, а мысль о дополнительном часе панически пугала. Это не фатально, это полный пиздец. Почему-то я быстро согласилась сжалиться над собой и остаться дома. Заварила зелёный чай, садясь за стол. Но кипяток не успокаивал, а запутанный комок мыслей не получалось распутать. Раньше я думала, что самое отвратительное чувство — тревога, но это не так. В тревоге есть огромная доля надежды, что все обойдётся, именно она раздирает изнутри, не позволяет сидеть ровно. А в безысходности никакой надежды нет. В ней вообще ничего нет. И это безмятежное ожидание убивает. Прострацию прерывает телефонный звонок из моей комнаты. Я поднимаюсь из-за стола, а пока нехотя иду в спальню, ловлю себя на мысли, что слишком измотана. Я настолько устала, что не помню, когда в последний раз не переживала. Я так устала от эмоций, переживаемых в трехмерном объеме. Я так устала… — Алло, слушаю. Я быстро поднимаю трубку, звонил незнакомый номер, но я всегда отвечаю на звонки. К моему телефону привязан интернет и чёрт знает что ещё, так что обычно мне звонят по недоважным вопросам из салона сотовой связи. — Привет, Лиз. Это Стас. Мы недавно в клубе тусили, если помнишь. Я тяжело вздыхаю, а парень ждёт хоть какого-то ответа. Но кроме ядовитого и мерзкого сарказма у меня ничего сейчас нет. Глупо предполагать, что я могу забыть этот поход в клуб так быстро. — Мне твой телефон сегодня Арина дала. Поясняет Стас, а я от усталости сажусь на кровать, пытаясь вообще понять, чего он от меня хочет. Но парень молчит, все ещё ждёт, что я хоть как-то отреагирую. — Ну и? Резко говорю я, чем выбиваю и без того обходительного парня из колеи. Не понимаю, почему Арина решила оставить мой номер, а не дать ссылку на любую соц. сеть. — Не хочешь сегодня встретиться? Можем сходить в Гильдию. Это бар с живой музыкой, мне кажется, тебе бы понравилось. Что скажешь? Стас продолжал все также осторожно, но после такого ответа на несдержанность стало понятно, что отступать без уверенного «нет» он не собирается. А сегодня меня даже просить об этом не надо: — Нет, у меня нет на это времени. Скорее утомленно, чем грубо ответила я. Парень помолчал с минуту, что меня порядком удивило… по моим, сейчас никому не нужным, расчётам, он должен был скинуть вызов сразу же. Не думала, что парни вроде Стаса терпят подобные ответы. — Ладно, прости, что отвлёк. Я позвоню тебе как-ниб… Я прикрываю глаза, кидая короткое и сухое «Да», а затем моментально сбрасываю вызов. А на что, кроме смешных душевных терзаний у меня всё-таки есть время? Вторая половина дня прошла неудивительно мерзко. Я старалась реже думать обо всём, что меня угнетает, но ни одно негативное чувство от этого ни на минуту не оставило меня в покое. Пришлось выбирать другую тактику… В один момент, когда я закрыла последнюю тетрадь с доделанным заданием на завтра, я поняла, что не справлюсь сама. Мне придётся всё кому-то рассказать. От этой идеи я почувствовала предвкушение и скептицизм одновременно. Кому можно рассказать о…теперь уже не секретной… влюбленности в преподавательницу? Кто и как скоро спасёт меня от этого груза? Честно признаться… справляться со своими проблемами самостоятельно я никогда не умела. Даже со сложной работой я побежала к Наталье. С раннего детства все невзгоды и проблемы мне помогала решать мама. Когда появились секреты от матери, на помощь приходил Глеб или отец. Вот только второго сейчас никак уже не побеспокоишь, а первый… Стоп. А первый что? Первый как раз мне и нужен. За окном уже давно за полночь, во всей квартире темно, тихо и… до жути одиноко. На подушке неторопливо высыхают мокрые пятна, но я уже давно не плачу. Смысла в этом мало, поэтому я беру свой телефон с тумбы, разблокировав его. Пару взволнованных сообщений от Арины я пропускаю, видимо, коллега решил рассказать о странном поведении их общей знакомой. Сейчас это настолько неважно, что эти мысли являются шумным фоном в голове. Я звоню Глебу. — Алло? Совсем тихо и сонно слышится на том конце провода. Я отрываю экран от уха, чтобы посмотреть на время. 2:17. Глеб ничего не понимает, но это длится совсем не долго, я не успеваю ничего сказать, как он добавляет: — Яковлева, ты с ума сошла? Больная? Недовольно шипит парень, который живет в общежитии университета и… скорее всего, его сожитель давно спит. Я слышу, как он рывком поднимается с кровати, предположительно, чтобы выйти из комнаты в коридор. А я только сейчас понимаю, что сказать мне нечего. Точнее… тем для разговора уйма, а нет сил на их обсуждение. — Она все знает. Только и могу сказать, а Глеб, кажется, уже совершенно ничего не понимает и это его очень бесит. Я слышу что-то неразборчивое в динамике, поэтому прижимаю телефон сильнее к уху, будто это исправит ситуацию и повышаю громкость до максимума. — Я спрашиваю, кто? Друг повторяет, на этот раз слышно его чрезмерно хорошо. Я ещё раз думаю над правильностью действий, но ничего нового для себя не подчеркиваю. — Наталья. Она знает, что я влюблена в неё. Слышу как парень куда-то садится: то ли на пол, то ли на подоконник. Я молчу, но не потому что жду какой-то ответ от него, а потому что думаю, что сказать дальше. Уверена, друг очень недоволен тем, что я его потревожила и по какой теме. — Я писала письма, начала очень давно, но месяца два назад начала подбрасывать ей… Я шумно выдыхаю, зажмуриваю глаза и прикрываю лицо свободной рукой. Как же это всё глупо. — Я из-за этого чувствовала лёгкость. Не знаю… возможно, самовнушение. И одно такое письмо было записано в word-е. И всё так странно дальше получилось: я должна была ей на выходных скинуть работу на почту, а скинула этот файл. Она точно видела. Как только я перестала говорить, услышала непонятный шорох. Не понимаю, что делал друг, но затем он спокойно и устало спросил: — И ничего не сказала? Он говорил чуть удивленно, будто не верил, что такое вообще возможно. Я открываю глаза, вглядываясь в резные элементы потолка. Глаза давно уже привыкли к темноте, хорошо все различали. — Делала вид, будто меня не существует. Это меня совсем не задевало, просто констатирую факт. Крылова делала вид, что не видела этого письма. А после него… не видела и меня. Глеб молчит, а я глухо думаю. Но как только мне уже становится ощутимо плохо от этого роя мыслей в голове, я сосредотачиваюсь на телефонном разговоре. Гробовая тишина, но я прислушиваюсь к каждому возможному звуку. Прислушиваюсь так сильно, что, кажется, начинаю слышать что-то выдуманное самостоятельно. — Не понимаю, почему в этом мире всем так плевать на любовь одного человека без взаимности другого. Друг говорил намного эмоциональнее, будто именно последняя деталь моей истории его выбесила. Я ошарашено слушаю погрубевший голос. Кажется, Глеб сам не заметил, как стал пылко рассуждать о своих проблемах, но… черт, каждое его слово так подходило мне. — Любит тебя твоя Наташа… не любит… Какая разница? Почему она не может уважать твои чувства? Эти слова, вызывающие у меня только подступающий визг, выжигаются на сердце. Я обязательно когда-нибудь уточню это у самой Крыловой. Сказать мне нечего, это рассуждение настолько меня задело, что я все также лежу с широко раскрытыми глазами, хотя друг ничего такого и не сказал. — Да и вообще… ты прекрасная девушка, это не справедливо. Я усмехаюсь на странную попытку Глеба меня поддержать. Он говорил так обиженно, будто у него забрали ведерко в детской песочнице. Парень всегда находил слова поддержки мастерски, но… сейчас, наверное, настолько безвыходная ситуация, что ничего другого выдавить он не может. — У тебя всегда было так много внимания, думаю, все образуется. Стоит пройти этот этап. А ведь и правда… почему Крылова никогда ничего во мне не видела? Я достаточно привлекательна и симпатична, некоторые даже заменили бы слово «достаточно» на «крайне». Вот только всё это не имеет смысла. Крылова слишком не «некоторые». И… когда я решила рассматривать существующую проблему под этим ракурсом? — В общем… я спать, а ты давай это… не расстраивайся. Думаю, она вряд ли будет задавать вопросы. Если она делает вид, что ничего не было, то и ты держись этой же политики. Я слишком долго молчала, и теперь слышу в голосе друга какую-то неловкость, будто он предполагает, что я могла заснуть. Я улыбаюсь, и… это самая искренняя моя улыбка за этот никчёмный день. — Спокойной ночи. Спасибо, Глеб. Я говорю это с таким тёплом, словно меня ничего и не волновало, а я хотела лишь услышать его голос. Я сказала это с таким тёплом, потому что именно это ощущение разливается у меня в груди. Расслабление, но… скорее слабость уже давно захватила мое тело, поэтому я скидываю вызов. Убирая телефон обратно на тумбу, даже забываю поставить его на зарядку, сразу засыпая. Разговор был действенным, часа четыре я чувствовала себя вполне спокойно, вот только… все это время проспала. Проснулась по будильнику, нервная и уставшая. Будто всю ночь вагоны разгружала, а не спала. Сборы в универ меня не слишком подбодрили, а наоборот зарядили родным трагизмом. Иногда мне кажется, что я слишком приукрашиваю свои проблемы. Входя в здание института, я нервно перебираю края расстёгнутой куртки. Шум холла выбивает из моих переживаний важность, я решаю отдаться течению, предстоящей сессии и придерживаться игнорирования проблемы, как и Крылова. Хотя бы внешне. Первая пара — анализ данных, центров и устройства баз. Сложная и важная дисциплина нашей специальности. Я быстро поднимаюсь на третий этаж, даже не заглянув в расписание, чтобы убедиться в правильности моего предположения номера аудитории. Три года всё проходило там. Вхожу в большую аудиторию с оборудованием, здороваюсь с преподавательницей. Женщина, лет сорока, задумчиво читала какую-то книгу, сидя за своим столом, но уважительно отрывается, обращая на меня внимание и кивая в знак приветствия. Подсаживаюсь к Арине, которая никогда не пропускала именно эту дисциплину. — Почему ты не отвечала? Сразу начинает брюнетка, вскидывая брови в негодовании. Я спокойно сажусь на место, выгляжу мягко говоря… ужасно. Кладу руки на холодный деревянный стол, а затем на них кладу и голову. — Я не видела, извини. Глухо отвечаю я. Все, что могу из себя выдавить. Почему-то мне до сих пор кажется, что рассказать обо всём Аринке — плохая идея. — Лиз, с тобой что-то непонятное происходит. Помолчав немного, говорит девушка. Эта мысль была скорее собственным размышлением, чем адресованным непосредственно мне. Ирина Денисовна — преподавательница, на чьей паре мы сейчас находимся, наконец зашевелилась, обращая все внимание на себя и… этим меня спасая. Приходится поднять голову, глазами опять привыкая к слишком яркому свету. Вот бы дожить до конца учёбы сегодня. Пара проходит спокойно, будто мое полусонное состояние передалось всем присутствующим в аудитории. С конца перерыва мы с Ариной так и не перекинулись и словом. Она, наверное, поняла, что я чего-то не договариваю и обиделась. Решу это не сейчас. Все тихо сидели на своих местах, выполняя задание преподавательницы, а она занималась какой-то своей работой. Поднимаю взгляд на часы — всего пятнадцать минут до конца. Наконец-то … ещё чуть-чуть. Телефонный звонок, сбивающий всех от расчётов, слишком громкий, чтобы принадлежать студенту. Ирина Денисовна моментально подхватывает свой мобильный, вероятно, чтобы не мешать нам шумом. Она отвечает на звонок, а я переключаюсь обратно на экран компьютера. Разговаривала женщина недолго, затем поблагодарила абонента и отключилась. — Елизавета Яковлева… Паузу преподавательница выжидает небольшую, но я успеваю поднять голову, прикусывая обратную сторону щеки и обращая все внимание на женщину. — Звонили с кафедры экономики. Наталья Евгеньевна просит подойти в течение этого перерыва. Внутри все рухнуло. Я поняла, что этот день, ошибочно считающийся самым легким из-за отсутствия Крыловой в университете, уже провален. Ещё не закончилась первая пара, а меня уже нашли. Хотя… от кого я пряталась? От одного единственного исхода. *** — Ну так разберитесь с ними, если там у вас ошибки. По коридору раздаётся мужской голос через чуть приоткрытую дверь преподавательской, как раз той, куда мне и нужно было. От ноток недовольства в голосе я сбавила шаг. Не очень хочется попадаться под горячую руку. — Матвей Филиппович, я займусь всей своей работой завтра. Я непроизвольно хмурюсь, узнав в ответе голос Натальи, который сейчас, кроме традиционного хладнокровия, приобретал что-то нервное, едва раздражённое. — Тогда зачем пришли вообще? Мужчина чуть пихает приоткрытую дверь, выходя в полутемный коридор прямо ко мне навстречу. И я узнаю в нем зав. кафедрой экономики, о котором слышала давно и невнятно. Понятно одно — у Крыловой сегодня законный выходной. Через мгновение в эту самую преподавательскую вхожу я. По инерции осматриваю помещение. Наталья сидит за компьютерным столом, расслабленная, сложив руки на груди и не сводит взгляда с часов. Секунды тянутся неимоверно долго и я не выдерживаю. Уверенно прохожу внутрь преподавательской, чтобы хоть как-то привлечь внимание. — Я все понимаю, Наталья Евгеньевна. Мне безумно стыдно, извините. Я не имела никакого права делать подобное, и вы всегда были субординированным преподавателем. И… все это произошло абсолютно случайно. Вы должны понять… Я говорю пугающе спокойным тоном, внешне уже давно смирившись со всей этой ситуацией или изнемогая от сонливости. Голос не дрожит, но смотреть на неё по-прежнему сложно. В моей голове слова резко заканчиваются, но Наталье продолжение и не требуется: — Ты не пришла вчера. Равнодушно отвечает Наталья, с виду пропуская все сказанное мной мимо ушей. Это вызывает вспышку какой-то агрессии. Ты не можешь просто так игнорировать то, что я тебе говорю. Не сейчас. — Да, были дела Отвечаю ещё более холодно. Я просто не могу ответить по-другому. Наталья выглядит непробиваемо. Её совсем не напугало признание собственной студентки, её совсем не растрогали мои речи. Её совсем ничего не волнует. — Решила дописать сама? Она так и не смотрит на меня, а волна стыда, после этих слов, сильно накрывает с головой. Она все же переводит взгляд, и чувство стыда приобретает мёртвый холод, чувствующийся абсолютно физически. До меня, наконец, доходит, и я сжимаю руки, успевшие вспотеть, в кулаки. — Вы ждали меня? Гениально. Наталья пару секунд смотрит на меня, взгляд кажется стылым, но затем она кратко кивает. Я больше не знаю, что сказать, и тело на секунду бросает в холод. — Послушай, Лиз… я понимаю, что ситуация вышла из-под контроля, но… я в первую очередь преподавательница, и если тебе все же нужна моя помощь, то можешь прийти ко мне в субботу. Наталья стремительно поднимается с кресла, уже не выглядя расслабленной. Её плечи напряжены, а спина неестественно ровная. Я опускаю взгляд в пол, как-то пристыжено обдумывая, как сгладить ситуацию. — Я работала вчера сама… Пока женщина подходит к стеллажу с папками, я отвечаю, сама не понимая, почему решила начать именно так. Наталья оборачивается сразу же, как только до неё дошёл смысл моей фразы. Думаю, не до конца верный, ведь взгляд серых глаз почему-то цепко устремился к моему лицу. Но в секунду Крылову отпускает, и она лишь опирается на полки позади. — … поэтому могу обещать, что в субботу принесу много наработок. Почему-то нервно улыбаюсь, но ответа ждать не остаюсь. Я открываю дверь преподавательской, в полном счастье оставляя Наталью одну.