на расстоянии запятой

— На сегодня всё… Вымотанно протягивает Крылова, откидываясь на спинку своего кресла. Она небрежно кутается в свой свитер, наверное, мысленно ругаясь, что он не дарит нужного тепла. Я как-то слабо улыбаюсь, поднимаясь с неудобного стула и убирая свой ноутбук в специальный рюкзак. Поднимаю взгляд к большим окнам, на которые то и дело липнут кучи снежинок. Что-то уютное в тёплом свете аудитории, уставшей женщине и любимой всем моим сердцем зимой отозвалось внутри. Что-то горячее разливается в районе груди. Наталья лишь обессилено поднимает на меня взгляд серых глаз. Я кажусь ей странной, чувствуя себя в семь часов вечера тридцатого декабря прекрасно, стеснённая стенами университета. Но это сейчас так неважно. Я смотрю на неё, мы будто ведём диалог без слов и прекрасно друг друга понимаем. Я невинно подмигиваю, желая поднять её настроение. Но, кажется, весь день до меня слишком старался его испортить, поэтому моё хорошее расположение духа её не задевает. — Давай… встретимся четвёртого? Университет ещё будет пустовать, так что мы сможем работать без отвлекающих факторов. Опуская глаза, говорит Крылова. Я считаю дни, отведённые мне для отдыха и понимаю, что этого слишком мало… но выбора нет. — Конечно, ведь Ваша цель — не дать скучать пустующему универу. Я усмехнулась, двигаясь к выходу из аудитории и решая абсолютно не обращать внимания на вскинутые в удивлении брови Натальи. — Обещайте, что хоть завтра не придёте. Останавливаюсь у выхода, чтобы испытать на себе растерянный взгляд серых глаз. Крылова молчит пару секунд, а затем на её бледных губах появляется ответная улыбка. Такая милая и тёплая, коей… скорее всего, она на самом деле не является, но я на пару мгновений теряюсь. Наталья Евгеньевна принимается разгребать свой стол, наверное, намереваясь скоро тоже сбежать. Она легко кивает, все ещё продолжая иронично улыбаться. Я прячусь в коридоре. Кажется, полностью его освещая, если не ослепляя. Уверяю, это лучший подарок на Новый Год. Стою на улице пару минут, даже не удосужившись отойти от главного входа ВУЗа. На улице уже темно, я разглядываю лица прохожих, не прекращая улыбаться. Настроение сегодня настолько хорошее, что я почему-то ещё раз заглядываю в свой телефон, отменяя вызов такси в приложении. Засовываю замёрзшую руку в карман куртки, оставляя там и почти разряженный телефон. Улица, на удивление, оживлена. И я двигаюсь в сторону центра города, к всевозможным ярмаркам. На белокурые волосы падает множество снежинок, а мороз обжигает щеки, из-за чего я зарываюсь в шарф. Пальцы приятно морозит ветер; недовольные люди, замёрзшие до ужаса, идут значительно быстрее, обходя меня на узком тротуаре. В семь часов уже совсем темно, но миллионы ярких огоньков на улице и в окнах зданий заставляют усомниться во времени суток. Всё светится и рябит перед глазами. Маленькие магазинчики выставляют колонки прямо под козырёк, поэтому из каждого угла звучит новогодний мотив. Наверное, идя сейчас здесь, ощущая, как скрипит снег под ногами и слипаются ресницы, невозможно упустить новогоднее настроение. Я скрываюсь под одной из многочисленных красных палаток. Женщина, сидящая с самого утра на московском морозе, выглядит слишком недовольно, чтобы хотеть что-то у неё приобрести, но я восторженно рассматриваю мыло ручной работы. Тёмное, с еловыми веточками, корицей и клюквой — выглядит безумно красиво. Это то мыло, которое до конца будет лежать в шкафчике ванной, потому что ты не осмелишься его открыть. Я улыбнулась такой бесполезности, покупаю два. *** Гуляла я долго, ведь мне нужно было запаковать множество подарков перед тем, как я вернусь домой. В руках бесчисленное количество подарочных пакетов, ноги уже промокли, уши замёрзли за отсутствием шапки на голове, но я все ещё счастлива. А чему расстраиваться? Я закрыла сегодня последний зачет, завтра уезжаю к родственникам утренней электричкой, неделю назад призналась в самом сокровенном кому надо, а в прошлом месяце купила тёплую куртку. И совсем не важно, что зачёт закрыт на тройку, электричка в семь, «кто надо» узнал совсем не так, как хотелось бы, а решение о куртке всего лишь результат горького опыта прошедших двадцати зим. А чему расстраиваться, ведь дома меня жд… Я открываю тяжелую дверь собственной квартиры, с порога слышу споры на кухне, чувствую как пахнет какая-то выпечка, на кухне светло и гремит посуда. Натягиваю улыбку и мои мышцы лица уже начинают болеть от переполняющего меня весь день настроя, рвущегося наружу. Я снимаю кожаные ботинки и заодно насквозь мокрые носки. По дороге кидаю носки в стирку и мою руки, а затем вхожу на кухню. — Убери руки, обожжешься! Напористо говорит Глеб, на что упрямая, или не думающая в этот момент, Арина в полном игнорировании хватается за раскалённый противень. Через секунду я слышу громкое: «Блять» и грохот железа. — Вечер, я смотрю, начинается замечательно. Усмехаюсь, пока Глеб протягивает подруге пару полотенец. Он тянется через всю кухню, сгребая меня в объятья. — Пожалуйста, убери эту ЧПшную за дверь кухни, я так больше не могу. Арина закидывает на своё плечо полотенце, после того, как достаёт из духовки печенье. Я смеюсь, что заставляет и брюнетку усмехнуться. — Вообще-то, эти печенья — самое вкусное, что ты сегодня попробуешь, дурень. Глеб не стал медлить, лопаточкой отсоединяя шоколадное печенье от крафтовой бумаги и откусывая. Я берусь холодной ладонью за обожженную Ариной руку, рассматривая её. — И как оно? Всё по плану или едем в травмпункт? Находчиво вскидывая брови, поднимая зелёные глаза на Арину. Девушка усмехается, запрыгивая на сзади стоящую столешницу. — Ещё чего. Вы меня так быстро со свету не сживёте. Смотрим «Один дома»? Подруга заправляет выбившиеся тёмные волосы за ухо, а мы с Глебом переглядываемся, уже зная, что каждый из нас против. — Я за «Гарри Поттера». Говорит парень, и я сразу подхватываю его идею: — Я тоже. В итоге остановились на «Снежной королеве». Мы сделали чай с корицей, почистили мандаринов, насыпали орешков и печенье в пиалку, включая мультик на проекторе в моей комнате. Звук пурги из колонок заглушил настоящий уличный ветер, бьющийся в окно спальни. Я легла на плечо Глеба, пока Арина пила свой горяченный чай. — Как же я обожаю эти ночёвки тридцатого. Проговорила полушепотом подруга, как только начались титры. Мы Арину поддержали широкими улыбками. Каждый год моя мама уезжает к своим родителям двадцать восьмого числа. Мои бабушка и дедушка живут в Рязани, но мы редко к ним приезжаем. Поэтому в последний рабочий день мама сразу приезжает к ним. А моя учёба затягивается до тридцатого, если не до тридцать первого. И уже традиционно: каждый год тридцатого числа на ночёвку ко мне приходит Глеб. А третий раз и Аринка. На втором курсе, когда мы неплохо сдружились, я сразу поняла, что подруга тоже обязана присутствовать на этом новогоднем ритуале. Глеб делит последнюю мандаринку на троих, протягивая нам небольшие дольки. Я поднимаюсь с большой кровати, убегая в другую комнату. Время для бумажки, ради которой мы вкалывали весь год. В спальню я уже возвращаюсь с тремя письмами, включая основной свет, на фоне которого гирлянды на окнах выглядели нелепо. Подписанные конверты я раздаю друзьям, а сама с интересом разворачиваю свой. На этих ночёвках есть свои правила. Иногда кажется, что они старше нас раза в два и придумали их ещё наши предки, а не мы лет в пятнадцать. В письме объёмно расписано то, что люди обычно называют планами на предстоящий год. Я улыбаюсь, ведь ничего из надуманного я не выполнила. Но. для чего нужны цели на предстоящий год, кроме как… чтобы благополучно про них забывать? Или забивать. Вижу, у друзей история не лучше, но они хотя бы поставили пару плюсов рядом с многочисленными пунктами. Глеб поднимается с места, натягивая на себя тёплую толстовку и мы следуем его примеру. Выходим на улицу, не собираясь отходить далеко от подъезда. Слишком уж холодно, чтобы искать красивое место. Глеб достаёт три бенгальских огня и мы дружно все их зажигаем. И без интереснейших речей президента, кучи салютов и курантов мы втроём празднуем Новый Год чуть раньше. В тишине, под звуки горения бенгальских огней и искр, сжигающих бумагу в наших руках. — Хорошо горит. Рассмеялся Глеб, бросая на снег своё письмо, чтобы потушить тление бумаги. Я кидаю следом, а затем отвечаю другу: — Это потому что ты опять ничего не выполнил. Сжёг бы ты подтверждение своего успеха? Я поднимаю взгляд на улыбающегося друга, а Арина, уже открывающая подъезд ключами моей мамы, добавляет: — Нет, в рамочку бы поставил. Мы возвращаемся домой, я включаю свой плейлист, составленный год назад со всеми известными мне, и миллиону других людей, новогодними песнями. Мы ложимся на ковёр, начиная заполнять пустые строчки нашими мечтами, которым, в прочем, опять не суждено сбыться. — Я уже третий раз пишу о повышении зарплаты. Мне кажется, стоит отдать это письмо не Лизе, а моему начальству. Возмущённо делится Арина, а мы с другом только многозначительно переглядываемся, пытаясь сдержать смех. — Так ты перефразируй. Может, дело в этом… Говорит Глеб, заглядывая в листок брюнетки. Девушка поднимает взгляд, незамедлительно заражаясь нашим смехом. — Напиши не про зарплату, а про работу нормальную. Подытоживает парень, а Арина старательно зачеркивает пункт про повышение, будто только сейчас догадалась. Мы заканчиваем писать, складывая послания в заранее подготовленные новые конверты. Подписываем, и я отношу их к маме в тумбочку до следующего года. Думаю, мама читает их, но мне старательно доказывает, что у неё и других забот полно: не все книги Агаты Кристи ещё ей прочитаны. Когда возвращаюсь в комнату, сажусь обратно на пол. Мы ещё долго разговариваем на сто и одну странную тему. — Я по дороге сюда купил меренговый рулет, давайте пойдём попьём чай. Глеб заговорчески щурит глаза, а я быстро поднимаюсь с места, практически выбегая из комнаты, потому что знаю, что начнётся через секунду. — Какой рулет в три часа ночи? Знаешь, что было следующим пунктом после зарплаты? Скинуть пять, а то и семь килограммов. Я усмехаюсь, щёлкая в темноте кухни чайник и заглушая препирания брюнетки характерным звуком. Ребята присоединяются ко мне через минуты три, в руках неся большой серебряный пакет. На моем лице растягивается улыбка, когда они протягивают его мне. От любопытства сразу заглядываю внутрь, доставая вязаный свитер. Сам он был красный, с оленями, елками и всей этой чепухой. Свитер выглядел так, чтобы его можно было надеть два раза в год, а во все остальные дни он создавал ощущение, что ты ненормальная, раз ходишь в новогоднем свитере. Я улыбнулась бесполезности, но рассмеялась, когда вспомнила, что мои подарки они даже не откроют. Можно считать эти бессмысленные подарки нашей второй традицией совместного празднования. Весь остальной вечер мы играли в дженгу на желания, а закончили под морозный рассвет. Выглядел он невероятно. Тонкие облака рассекали розовое небо, а зимнее солнце лениво показалось только к семи утра. Отсутствие моего сна с тридцатого на тридцать первое — третья традиция. Друзья провожают меня на электричку сонным завтраком. Я уверена, что после того, как я выйду из квартиры, они лягут спать, но сейчас эти двое клянутся, что будут убираться, а после сразу убегут к родным. Я вышла на холод, прикрывая глаза от солнца. Я надеялась, что оно хотя бы сегодня будет ощутимым, но оно по-зимнему слабое, яркое. С сожалением открываю глаза, утренний свет их не режет. Вдыхаю морозный воздух, а затем надеваю наушники, когда моё такси останавливается у нужного подъезда. По пути к Казанскому вокзалу я умудрилась заснуть, и в электричке буду спать, а потом ещё и два дня после Нового года. Но вот уже третье января, все чудеса здорового сна и праздника остались позади. На горизонте только понурые люди, ищущие нужную платформу и её серые глаза. Пора возвращаться домой.