Для чего тебе огонь — сварить ужин или сжечь целый город?

      Окно плотно закрыто, но из щели между рамой и бревенчатой стеной веяло ночным холодным дыханием леса. Бельмо лунного глаза так и пялилось сквозь густые кроны деревьев. Зябко и холодно. Холодно и зябко.       Прутья покрыты шипастыми лозами, он не мог их касаться. Он, в принципе, ничего не мог, только лежать и смотреть в темно-темно синий полосатый потолок. Терпеть мерзопакостную сырость.       Разве рожден он для того, чтобы терпеть?       Нет.       От движения становилось мокро и болезненно холодно. Ладно, ворочиться – не лучшая идея.       Понимал ли он это?       Нет.       Терпение, как спичка, догорало. Мутно-синий ночной туман преобразился: на самых кончиках шипов вспыхнуло несколько ярких красных точек. Красиво. От них поднимались извилистые полупрозрачные столбики, пахнущие так вкусно, по-домашнему.       Он не знал, что так пахла его старая родина. Он даже не знал, как назывались эти завораживающие серые змейки.       Точечки на шипах разрастались. В омуте серебристой пелены теплело. Сухо, вопреки ожиданиям, не стало, зато ушла мерзлота. Можно было пошевелиться. Он поднял вверх ручонки, глядя на маленькие пальчики. Это его?       Моргнул. Наверное, слишком надолго, потому что точки больше не горели, а пелена – развеялась. Снова зябко. Холодно. Как вернуть чудесные огоньки? Они полезные. Согревающие.        – Засранец! – слышал слова, но не понимал. – Он же сейчас всю избу спалит!       Две головы: большая и поменьше. Обе ему, кажется, знакомы, но он не помнил, откуда. Вдруг большая голова, распахнув змеиные глаза, напугала до еще большей мерзкой сырости, и он сделал то, чего обычно делают в таких случаях: заговорил от самого чрева. Вибрации звука пронизывали всю его плоть, выходя наружу пронзительным криком.        – Заткнись!       Большая голова не знала, что такие уловки на него не действовали. Снова огоньки, на этот раз большие, расползающиеся тонкими нитями вдоль лоз, обнимающих решетки. Столбики стали толстыми змеями, умоляющими вдохнуть их. Впитать.       В ребра больно впились две крючковатые руки. Решетка с огоньками оказалась далеко внизу. Он смотрел на хитросплетение линий, не отрывался от них, пока костлявые пальцы что-то с ним делали. Вдыхал домашние запахи, хотел вернуться в свою маленькую шипастую клетку. И пусть зябко! Пусть холодно!       Звуки собственного крика перестали казаться чуждыми. Они ему необходимы.       А мерзлота нарастала, спихивая с трона сырость. Больше не пошевелиться: тело попросту не слушалось.        – Гаси их, бабуля, – низкий нежный голос.       Он слышал его каждый день.        – Как скажешь, внученька, – мерзко и скрипуче, будто колышутся ветви мертвого старого дерева.       Ему знакомы эти звуки, но откуда?       И вдруг сухо. Тепло. Руками, правда, не пошевелить – вокруг лишь белые зернистые полосы, обернувшие все его тело. Снова клетка. Шипастых лоз стало больше. Нельзя ворочаться – больно. Он это уже изучил.       Ночные видения наполнились красными ниточками и серыми змейками.