Для чего тебе огонь — сварить ужин или сжечь целый город?

      Тонкая леска утопала концом в глубинах зеленоватого моря. Глаза следили за каждым движением водной глади – не дай бог не увидит, как удочка дрогнет!        – Рассказывай, пацан, ▆ ▆ ▆▆ Ауст? ▆▆▆, он тебе часами в уши ▆▆.        – Я… Это самое, – занервничал. – Кабы так сказать…        – Да по-нашински говори, пиздюк!       Вот. Это слово он точно знал. Не самый большой повод для гордости, но все же.        – Я… Ауст рассказал мне… М-м-м…        – Хули ты мямлишь, ▆▆▆!        – Да не мямлю я! В общем, я умею хуярить огнем во все стороны. Показать?       Слова давались ему тяжело, но Шитоха говорила, что для двух недель это очень даже отличный результат. Якобы он “схватывает на лету”.        – Хуль задумался? Тащи давай, а то сорвется!       И правда: ветка в руках прогибалась крутой дугой, требуя внимания. Апанас потянул, аж брови насупил. Ромаш помогал собирать леску. Солнечные блики заиграли на чешуе трепыхавшейся над водой рыбы.        – Ай да красава. Вот это я ▆▆▆▆: боец растет…        – А ну потерялись, хуилы!       Визг Шитохи убил ворчание Ромаша. Апанас только и успел, что в сторону кинуться.       Топ-топ-топ. Пшшшшш!       В лицо прилетели соленые брызги белой пены. На языке жглось. Пришлось отплевываться.        – Тоха?       Секунда. Две. Три. По спине прошелся жар, затем – холодок. Шея напряглась до боли.        – Ромаш, а зачем она пры-       Плеск воды, на этот раз не такой громкий. Довольное лицо Шитохи. Во рту рыба. Чуть больше той, что они с Ромашем только что бросили в ведро.        – Вот так надо, сученьки. Пиздюк, хочешь, ▆▆▆?        – На-у...чу?        – Ромаш, ты это слышал? Пацан прямо жжет!       Но Ромаш не хотел слушать Апанаса. Он хотел сотрясать удочкой, пока его подруга доедала только что пойманную рыбеху.        – Ты шо, мать? ▆▆ ▆▆▆▆ азарта не словишь!       Апанас зажмурился. Кажется, это были “так же” и “никакого”. Он прав?       Повторил, чтобы закрепить на языке:        – Никакого…        – Во. Слыхала?! Ебалом пиздюка ▆▆▆▆ сама знаешь что.       Ну этого слова он точно не знал.        – В жопу твой азарт. Или он вкусный? Его на зуб положишь, в брюхо закинешь?       Ромаш отмахнулся.       Лицо Апанаса сияло от счастья: он понял, что хотела сказать Шитоха!        – Я не хочу учиться нырять, – смело оповестил. – Нахуй воду. Не люблю.       Он мог собой гордиться.

***

      Камни вокруг небольшого пруда теплые, нагретые беспощадным солнцем. На них приятно сидеть, иногда даже лежать. В грубых лапах Шитохи что-то булькало. Длинные алые ногти (он бы сказал, когти) перебирали рыхлый бурдюк.        – Хочешь?       Пожал плечами.        – А че там?       Старался изъясняться на орочьем. Грубые звуки ему по душе… Ромаш оказался прав: их языком проще выразить накал внутренних эмоций.       Впрочем, треск костра, которым он иногда переговаривался с пепелищами, оставался вне конкуренции.        – Вкуснотища. Тебе понравится.       Приподнялся. С подозрением покосился на темно-карие раскосые глаза. Грубые скулы, выкрашенные чем-то темным губы. Сверкая, они растянулись в широкой глумливой улыбке. Что она задумала?       Признаться, поначалу Шитоха не нравилась Апанасу. Не отличалась умом, много грубила и вообще. Разве женщины так себя ведут? Даже бабуля не позволяла себе подобных вольностей… И как ее взяли в бордель?       Зато в ее присутствии не оставалось и тени смущения.       Бурдюк заманчиво булькал.       Чего ему терять? Ромаш где-то заблудился. Скука смертная. Если Шитоха думала его запугать, нихренашеньки у нее не выйдет!       Жадный глоток, до вздутых щек и кома в горле. Еще один – на всякий случай. Под шеей сгрудилось жгучее тепло, к ушам прилила кровь. В глазах на секунду помутнело. Потом все рухнуло вниз, к сердцу, вдоль живота и куда-то в штаны.        – Аха-ха-ха-ха-ха! Ты бы видел свою рожу, пиздюк! Щя сдохну.       Смех громкий и грубый, такой был всегда. Апанас уже привык к нему.       Невольно улыбнулся. Лицо пылало изнутри.        – Ты права. Вкуснотища.        – Апанас, клянусь последними портками, ты почти почернел. Колись: Шитоха опять говорила о чем-то неприличном?       Теперь он зажат между двумя крупными землянисто-зелеными телами. Собственная кожа выглядела неестественно человечной на их фоне.       На все вопросы о том, почему он “краснит” отвечали только пожатыми плечами и неуверенным лепетом. Иногда переглядывались. Проку никакого.        – Соси, Ромаш. Я всего-то дала глотнуть медовухи.        – И как тебе, пацан?        – Вкусно…       Медовуха. Надо запомнить.        – Точно не твой отпрыск? По-моему, эту дрянь здесь, кроме тебя, никто и не любит.        – Я эта… Как его, блять… Стилиризована! Во.       Слушать эти перепалки он мог часами. Днями. Неделями. Хотя и не знал, что такое “стилиризована”.       К познаниям о медовухе добавился эль, вино и ячменные настои. Поначалу солод казался горьким, но потом…        – Эй, пиздюк, не налегай. Знаешь, как сложно его достать?       Знал, но сердцу не прикажешь.       К концу недели Апанас перепил всю шайку Ромаша.       Кроме него самого. И Шитохи, разумеется.        – А как сказать про хуйню, сваренную с травой?        – Отвар, дурила.        – От-вар… Усёк.       В штабе появился рецепт антипохмельной микстуры. Бабулины знания не подвели.

***

       – Так ты договорилась?        – Обижаешь, хрен старый. Канеш.        – Слыш! Ты, бля, между прочим, постарше меня буш, грымза.        – Чё вякнул?!        – О чем это вы?..       С самого начала осени Ромаш о чем-то шептался с Шитохой. Переглядывались, иногда стреляли взглядом в Апанаса.       Раздражение и неловкость зашкаливали. Не любил он косые взгляды и перешептывания за спиной.       Нервировали.        – О! Готов взрослеть, пацан?        – Чего, бля…       Мотал головой в растерянности. Хмурился. Переживал.       Так-то он уже взрослый. Шестнадцать лет, как-никак.        – Када там у тебя днюха? – Шитоха перегнулась через сгорбившегося Ромаша.        – Конец среднего месяца осени…       Наглая ложь, но ему нравилось так говорить. Думать об этом нравилось. Приятно, когда твой день рождения сопровождают золотистые кроны деревьев.        – Во! Как раз шестнашка стукнет.       Он умел рыбачить, говорить и писать по-орочьи, правильно бухать, лечить похмелье, врать и залезать в форточки.       Подарок на совершеннолетие – последний урок его заботливых “наставников”. Ту праздничную ночь он провел в борделе, темнея от стыда и следуя напутствиям молодой – и ужасно красивой! – полуэльфийки.       Счастливые времена.       Не знал он тогда, что все, абсолютно все полученные знания пригодятся ему в жизни.       Большой Человек, спасший его от разбойников – настоящий подарок судьбы.