Бескомпромиссно

Его Высочество к Му Цину как аккуратен, внимателен, нежен, так и бескомпромиссен. Он никогда не позволял Му Цину встать перед ним на колени, и в этом оставался непреклонен. Для Его Высочества их роли — слуга и наследный принц — и без того казались слишком давящими, мешающими проявлять чувства так, как хочется, а столь… «унизительная для тебя, Му Цин» поза была отнюдь не приемлема. Му Цин всё понимал и соглашался, даже думать о подобном себе запретил; решил было: «Желание принца — закон», но даже от этой мысли так и веяло неправильностью, неверностью в корне. В общем, Му Цин и вовсе думать в подобном ключе перестал, и все переживания со временем истратили свою силу. Отношения с Его Высочеством, пусть и скрытые от чужих глаз, — удивительная честь, высшая награда, и Му Цин, конечно, воспринимает её, как полагается, с искренним почтением, со священным трепетом, восхищаясь своей незримой близостью к Его Высочеству и в то же время столь призрачной, фантазийной отдалённостью его от всех людей. Му Цин в отношениях раскрывался постепенно, умеренно, и даже самому себе в этом признаться неимоверно тяжело. Рядом с Его Высочеством все защиты спадали, и никакой нужды не было ни в сарказме, ни в язвительности, обычно бесконечно льющейся и ядовитой, горькой. Рядом с Его Высочеством Му Цину хочется улыбаться, чувствовать, восхищаться наконец, и именно рядом с ним эти желания почему-то не кажутся беспечными и глупыми. Му Цин влюблён до одури, и чувствовать себя любимым в ответ, важным, желанным — его явно не заслуженная, но всё-таки прерогатива. И от этого в животе трепыхаются бабочки, а голова кружится. Его Высочество добр и снисходителен до покалывания в пальцах, до повышенной температуры и сердца, бьющегося часто-часто. Однажды Его Высочество открывается Му Цину с совершенно неожиданной стороны. В его покои Му Цин заходит вечером, как и обычно, после общей длительной тренировки. Наследный принц не должен снимать одеяния сам, для этого у него есть слуги, и Му Цин единолично берёт на себя эту задачу. Конечно, с недавних пор вечерние визиты стали для них куда более личными, особенными. Фэн Синь почти никогда не шёл к Его Высочеству сразу — направлялся сначала к себе, чтобы сменить одеяния, привести себя в порядок, чему Му Цин был несказанно рад: находиться в покоях Его Высочества рядом с Фэн Синем, невольно препираться, ощущать на себе чужую злость было невыносимо, особенно под тёплым взглядом принца, невесомая поддержка которого давила, но в то же время придавала сил, нередко даже излишне. У Му Цина с Его Высочеством всегда есть время на то, чтобы остаться наедине. Ненадолго: Фэн Синь появляется в течение одной-двух палочек благовоний , и тогда Му Цин, если иного не требуют обстоятельства, прощается и уходит, чтобы не потерять лицо. Полчаса с Его Высочеством идут быстро, мимолётно, но иногда — совсем уж редко — тянутся бесконечностью, необъятностью. Бескрайностью. В этот вечер принц становится перед ним на колени. Му Цин сам едва успевает поймать момент, улучить мгновение, чтобы понять, что произошло: лёгким движением руки Его Высочество опускает его на собственную кровать, а сам, всё так же легко, непринуждённо, устраивается между его, Му Цина, ног. И смотрит бесконечностью, омутом, безграничной, всепоглощающей бездной. Му Цин смущается, румянец вспыхивает на бледном лице моментально, красочно, глаза распахиваются широко-широко от удивления, и сам он прикрывает рот рукой в попытке хоть немного скрыть наваждение, смятение, но не может — просто не может — отвести взгляд. Се Лянь смотрит снизу вверх, покорно, ласково, и это действует безотказно: Му Цин сдаётся без боя, не может и подумать о сопротивлении, умирает в душе и в то же время — возносится. Руки на его бёдрах — мягкие, нежные, не ведавшие работы по дому, знающие только, как сжимать оружие, чтобы превзойти всех. Его Высочество скользит по ткани штанов, успев заранее мимолётом снять с Му Цина верхние одеяния. Его пальцы задерживаются у колен, поднимаются чуть выше, дразнят, выжидают. Голос Его Высочества окутывает разум, отключает всё сознательное, понятное и привычное, возносит Му Цина на эфемерное, несуществующее, далёкое. Тяжёлое и одновременно с тем — лёгкое. — Му Цин, приподнимись, пожалуйста. И Му Цин слушается, не в силах даже осмыслить просьбу. Он подчиняется безвольно, рабски, интуитивно, и Его Высочество тянет ткань вниз, готовится снять ненужное, оголить… Как в мыслях возникает осязаемое, беспокойное, настолько громкое, что игнорировать нельзя. — Ваше Высочество, а если Фэн Синь?.. — Не переживай, он сегодня отправится в купальни без нас. Му Цин молчит, переживает всё равно, но не знает, что возразить. Его Высочество легко чувствует каждую перемену в настроении собеседников, тем более — Му Цина, потому заминка не остаётся без внимания. — Если волнуешься, я не заставляю. Одно твоё слово — и я прекращу. Слова льются мелодией, звонким ручейком, и Му Цину хочется воскликнуть: «Нет!», только бы принц не прекращал, но он сдерживается, не желая показывать излишне чувства, лишь кашляет едва-едва в рукав рубахи, скрывая смущение. Его Высочество кивает — уловил согласие, и продолжает истязание столь уважительно, неторопливо, что у Му Цина перехватывает дыхание. Му Цин боится опорочить, запятнать принца, но Его Высочество не испытывает, кажется, и капли душевных терзаний. Мучения, подаренные им, сладостны, чувственны, заставляют дрожать, желать пасть ниц и молиться пред его божественным ликом, просить о пощаде — и в то же время умолять не останавливаться. Обнажённую, тонкую кожу опаляет тёплое дыхание, и Му Цин впервые задумывается о том, насколько судьба к нему доброжелательна. Его Высочество вновь начинает с колен; покрытых синяками, ссадинами, чувствительных оттого ещё сильнее, и губы, опустившиеся на них, выцеловывающие каждый цунь, каждую деталь, что привлекает внимание, дарят неописуемую, несправедливую заботу. Му Цин её не заслужил. Принц поднимается выше, ближе, помогает себе руками — касается, гладит, ласкает, целует каждую родинку, каждый шрам, и Му Цин не знает, куда себя деть, как справиться, как пережить это, как не сойти с ума от ожидания, от мысли — Его Высочество ходит вокруг да около намеренно, специально, подготавливает, а дальше — пропасть, бездна, тёмное и пугающее. С Его Высочеством только так и получается. Бескомпромиссно, уверенно, чувственно, ожидая. Сойти с ума — лучший исход, ведь находиться в сознании с ним, возвышенным и возвышающимся, мягко, но властвующим даже на коленях — страшнейшая, желаннейшая и оттого мучительная пытка. — Му Цин. Строго, изящно. Захватывающе. Му Цин опускает взгляд, и дыхание перехватывает вновь. — Мне нужно, чтобы ты не издал ни звука. Обещаешь? — Да. — На большее не хватает сил. Его Высочество хмыкает, смотрит долго-долго, глаза в глаза, гипнотизирует. Му Цин смотрит в ответ, а внутри всё завязывается в узел, не даёт сделать и вдоха. — Не сдержишь, и я тут же прекращу. И это звучит страшнее любого приговора. Принц наклоняется, дышит глубоко, размеренно, и… прикасается впервые. Целует, пробует на вкус, и сердце Му Цина пропускает удар. Кажется, оно совсем не бьётся, забывает о необходимости работать, когда перед ним — Его Высочество, стоящий на коленях во имя и вопреки. Его Высочество, недоступный, недопустимый, столь далёкий и близкий одновременно — на коленях, и Му Цину не верится, не поддаётся осознанию; руки Его Высочества — на теле Му Цина, на бёдрах, скользят по коже, вырисовывают, гладят, изучают, где приятнее, где — на грани нарушения запрета, в шаге от страшного, трагического, и пользуются этим бесстыдно, без доли жалости, без сострадания. Принц опускается легко, самозабвенно, выдыхает носом едва заметно, слабо, и Му Цин скорее чувствует, чем слышит, как из горла Его Высочества вырывается тихий стон. Му Цин прикусывает ребро ладони, сжимает кожу сильно, безжалостно, и жар, бесконечный, мучительный, разносится по телу, но расслабления не приносит, только сильнее стягивает узел внутри, дарит напряжение, желание, влечение. Мучает, но так, что хочется ещё. — Ваше Высочество, — шепчет тихо-тихо, как только находит силы совладать с чувствами, с пламенем внутри, и принц поднимает взгляд. Гипнотизирует вновь, улыбается уголками глаз. О боже. Му Цин сжимает императорские простыни в руках, но даже так ощущение, что ни одной опоры больше нет, что он падает в пустоту, в бездну, накрывает с головой. Его Высочество смотрит пристально, считывает каждый жест, каждый взгляд, заправляет выбившийся было локон обратно, за ухо, и опускается вновь. В этот раз принц не прекращает смотреть, и у Му Цина, кажется, весь мир рушится на глазах. Его Высочество, кажется, везде: он подаётся ближе, до конца; его руки исследуют, мучают, касаются всего Му Цина, не оставляя без внимания даже незначительное, неочевидное; его взгляд — прямой, удушливый, пронзает, выбивает из мнимого спокойствия, а румянец, слабый, лёгкий, настолько не сочетается с непреклонностью в голосе, что идеально дополняет образ. Му Цин теряется в ощущениях, вскидывает бёдра, забывшись, и тут же в панике замирает, смотрит на Его Высочество, ожидая разочарования, мгновенной казни, чего угодно — но точно не довольства, восторженности в ответ. Удовольствие новым потоком, глотком воздуха находит, растекается по всему телу, и Му Цин отпускает себя едва ли не впервые: сам подаётся вперёд, к принцу, бесстыдно и доверительно отдаёт себя всего, без сомнений, без лишних мыслей в голове, и Его Высочество отвечает не менее тепло: принимает Му Цина таким, без остатка, лишь пальцы крепче сжимает на его талии, наконец прикрывает глаза от наслаждения. Ресницы Его Высочества подрагивают, и Му Цин, в смятении, в пылу, в бескрайнем упоении запрокидывает голову, изо всех сил стараясь не издать ни звука, не выдать себя и ни в коем случае — никогда — не ослушаться Его Высочества. Му Цин будто впадает в беспамятство, и секунды после — когда жар наконец разливается по телу и дарит удовлетворение, негу впервые за вечер — длятся бесконечно долго. Его Высочество вытирает губы рукавом ханьфу, того самого, ужасно дорогого, сшитого в императорском дворце, но Му Цину это даже не кажется святотатством. Он смотрит на принца расфокусированно, отрешённо, находит в нём единственную опору; то, что держит его в этом мире. — Мне нравится, когда ты такой. Улыбается и помогает одеться. Му Цину мгновенно становится совестно от столь… неожиданной перемены ролей, но силы к нему пока ещё не вернулись, и защититься, укрыться от напора, окутывающего, доброжелательного, не выходит, как не пытайся. Лишь спустя пару минут, когда в сознание прийти всё же удаётся, единственный вопрос, логичный, последовательный, не терпит отложения. Му Цин собирается с духом, отбрасывает смущение, спрашивает Его Высочество прямо так, в спину, не давая открыть дверь наружу, продлевая их личное, тайное ещё на минуту: — Ваше Высочество, а что… насчёт вас? — Не утруждай себя подобными вопросами. Я рад, что всё сложилось именно так. Слова принца звучат резко, он, кажется, и сам это понимает, а потому разворачивается к Му Цину, как бы извиняясь: «не хотел так грубо». Извинения мгновенно принимаются, Му Цин отбрасывает переживания, требование «не утруждать» исполняется беспрекословно, сразу, но в голове ещё свежи воспоминания о лёгкой смене ролей, о шансе на неподобающее, приятное, и потому Му Цин не выдерживает, пусть и знает, что спустя время пожалеет, будет винить сам себя в нарушении, в излишней инициативе. Он делает шаг в сторону Его Высочества и слегка наклоняет голову. Даёт выбор, не позволяет всё равно себе решать за обоих, и принц поддерживает идею, сам приподнимается на цыпочки, руки за шеей Му Цина сцепляет, приближается медленно, неторопливо и — касается губами губ. Там, за дверьми, — Фэн Синь, монастырь Хуанцзи и много-много людей совсем недалеко от них. За дверьми другая реальность, где Му Цина, откровенно говоря, не ждут. Но… Но принц приподнимается ещё выше, целует улыбаясь, светло, бережно, и Му Цин слегка теряется, но руки всё равно кладёт на талию Его Высочества, поддерживая, даря любовь в ответ. Му Цина не ждут во всём остальном мире, но ему этого и не нужно. Пока Его Высочество смотрит на него, пока говорит будоражащие речи строго, стихийно, пока Му Цина любит вот так, без остатка, ему остальной мир и не нужен. Его Высочество — его отрада, его удача и самый яркий ориентир. У них есть всего пара мгновений, чтобы побыть наедине, но им и этого достаточно.