Митя

«я пришел туда, где меня можно найти»

  Войти в бар, как подбросить монетку. Что там – за порогом? Ждет что-то или ждет ничто?    Мама, помоги мне.   Он омывает лицо руками, опуская в горсти воды веки – серебро катится по щекам, оставляя темные пятна на футболке.   Но не слишком ли это прямой и сложный ответ? Чего мы на самом деле ждем, когда получаем все? Этого достаточно. Но он не дает уйти, и уже слишком много. Его слишком много, так всегда было. Он останавливает время, загораживает пространство. Он как река.    – Привет, – выдавливаю я из пустого тюбика сухую краску. – Что с волосами? – Надоели. – Да, терпеть – это не твое. – Пошел ты.   К черту. Он умеет злить. Умеет все обесценить. И протягивает руку, такую реальную, как будто памятник оживает. Можно лишь увернуться от этой руки, как от чуда. Чудеса случаются. Не с тобой.   – Ясно.   Как легко терять. Вот он стоит перед тобой, а вот уже никого нет. Только твое лицо в зеркале. Только твое лицо в зеркале.   *   Он напивается, и становится таким маленьким, что его нужно провожать.                                                   – До дома, я понял, но до дома – ладно?   Он берет тебя за руку, и так – просит остаться. Ты становишься больше, намного больше, чем когда-либо был. Ты – огромный, как мир. Ты намного больше реки. Ты нужен ему настолько, что он уменьшился для тебя, а тебя самого – возвеличил.   Мы находим ключи вместе, во внутреннем кармане, и проникаем в дом, как воры, ключи – отмычки. Он тяжелый, как великая ноша. С ним трудно. От него перегаром разит. Что будет, когда он протрезвеет? Кто кого перевесит?             *   У него есть сестра, больше похожая на его дочку, с именем, как у пули и берегини. У него есть кот, которого он подобрал на улице, кот, выточенный из волос, которые, я думал, пропали в мусоре. Я смотрю на его комнату. Она слишком проста и похожа на келью. Так он живет.   Открытка висит на стене.   – Что с ней случилось? – Упала. – Это ты ее – поднял?   Он молчит. Он умеет молчать.   – Как учеба? – Не очень. – А че так? – Я не особенно умный. Мне тяжело это все дается. Не понимаю страниц учебников и монографий. Не люблю этот оценочный слог.  – У-у.   Мычит он. И смотрит, как зверь. Не трогает, а только принюхивается.   На столе у него Платон. В мягких корках, новое издание, кончики размягчились и заветрились.      – Но мне нечего говорить, Сократ. – Оставим же это, Критон, и сделаем так, как бог указывает.   – Интересная? – спрашиваю я. – Можно и так сказать, – отвечает он. – У-у.   Все рассыпается, как пепельные листы. Мы словно в смоле, нам ее не преодолеть. Но вдруг – вся комната заслоняется им. Он такой тугой, и сильный, и обнимает, как забирает, так что в нем просто тонешь, прислоняясь к самому дну, как пробитая лодка. И, как изъятый орган, встаешь на место. Обретая дом, и силу еще стучать.   Сейчас он отпустит тебя, но когда это еще будет.