Котёнок

      Юный господин, спрятанный за паранджой от чужих глаз, с интересом смотрел в окно, вид из которого выходил на горы, высокие и одинокие, как и он сам. Что там, за этими горами, которые как стражники охраняют эту тайну? Бояться этого или восхищаться, а может, ненавидеть? Скоро, совсем скоро господин покинет стены святилища, которые были ему домом на протяжении многих лет, и увидит то, что скрывали от него эти горы. Мальчишеское любопытство брало верх над медитацией и волновало сердце, путало мысли, заполняло голову фантазией, не давало покоя по ночам. Монахи точно такое смятение не одобрят, и приходилось сдерживать себя, чтобы не закидать их бесчисленными вопросами, всё таилось внутри, под прочно закрытым солнечным сплетением.              За ним наконец пришли, и сердце ещё больше затрепыхалось в груди, а к щекам подступал жар. На пороге святилища стояли двое буддистских монахов, склонившись перед юным господином.              Всю жизнь мальчика охраняли от влияния внешнего мира. Он не знал бед, нужды, его тело не испытывало усталости, холода и голода. Кожа, избалованная комфортными условиями, была глаже, чем китайский шёлк, длинные чёрные волосы — мягче хлопка, тело — стройнее, чем у придворных красавиц, его голос ещё не сломался и ублажал слух своей звонкостью. Прекрасное создание, взрощенное для жертвенного одра.              При этом он почти не видел людей, общался только с двумя буддистскими монахами, которые за ним ухаживали с самого его младенчества и уже воспринимали как собственного сына. Все остальные монахи не имели право входить в особое святилище и никто не мог ослушаться.              Мальчик не видел, что происходит за пределами монастыря, даже самого святилища, но пытался представить. Эта живая детская фантазия рисовала мир картинками из книг, которые приносили ему монахи, и понятно, что эти картинки были весьма скудны и далеки от реальности. Его учили доброте и состраданию к человечеству, готовили к самопожертвованию ради людей, ради мира на земле на отдачу богам, ради которых его холили и лелеяли и даже применяли немудрённую магию, борясь за идеал этого дара.              Монахи верили, что он и есть спаситель во время конца света, который предсказывали многие старцы, но каждый на свой лад. Восемнадцать лет этот мальчик жил в замкнутом четырьмя стенами мире, и уже стала его мечтой мысль быть принесённым в жертву богам и отправиться в небесное царство, чтобы познать там бо́льшую истину, чем на земле. Его женоподобное лицо никогда не омрачала грусть, разве что размышления о том, что там, за стеной, изредка сводили его брови к переносице, закладывая складку.              Однажды он решился и задал мучивший его вопрос монаху:              — Неужели все люди на свете так же одиноки? — Мальчик в это время заглядывал в окно и смотрел в пустое небо, сравнивая себя с одинокой летающими птицами.              — Но вы не одиноки, господин, у вас есть мы.              — Но почему моё тело просит чего-то ещё, чего-то бо́льшего? Почему мне снятся чьи-то руки? — мальчик нежно обхватил свои плечи и закрыл глаза, вспоминая будоражащий всё тело сон, в котором его кто-то обнимает, несмотря на все запреты. Этот кто-то шепчет на ухо приятные слова и согревает, даёт то, что не могли дать монахи за все эти годы — ласку и полную защиту.              — Просто вы уже готовы, — вздохнул монах, перед этим несколько секунд обдумав слова господина.              На следующий день после такого откровенного разговора в святилище пришёл настоятель монастыря. Он открыл паранджу мальчика и пристально посмотрел в его большие чёрные глаза. Настоятеля мальчик не боялся, но такие изучающие смотрины не понравились и вызвали тревожное предчувствие.              — Скажи, что ещё ты видел во сне? Чего ещё просит твоё тело?              Настоятель, давно не видевший мальчика, приятно удивился изменениям. Ещё недавно тот был долговязым худеньким подростком с пухлыми щеками, а сейчас сформировавшийся муж, хоть и чересчур переполненный энергией Инь. Это само средоточие обольщения, гипнотизирования, пагубной страсти — весь комплект для ублажения богов.              — Я не знаю, думаю, какого-то тепла, — предположил он. В глазах мальчика промелькнуло желание, по спине пробежали сладкие мурашки, как будто прошлись пальчиками по позвонкам и зашуршали на загривке.              — Но тебя никогда и никто не касался, откуда ты знаешь, чего хочешь? — спросил настоятель, почувствовав себя неловко, как будто мальчик просил его о неприличном. Он прекрасно понимал, ЧТО тому надо, но об этом не должно быть речи. Этот человек неприкосновенен для обычных людей.              — Этого хочет моё тело, — тихо ответил мальчик, краснея, посмотрел вниз и прижал колени ближе друг к другу.              — Пришло время тебе переехать, — подвёл итог разговору настоятель.              Этого мальчика готовили к концу света. В монастыре, восемнадцать лет назад, старец-провидец предсказал, что именно этот младенец наладит жизнь людей. Он станет жертвой богам, за которую те оградят людей от надвигающейся катастрофы. Но мальчика этого нужно охранять. Дар богам, конечно же, должен быть идеальным, чтобы боги могли по высшему достоинству его оценить. И предназначен этот мальчик для одной цели — умереть в нужный момент, он родился только для этого. И сейчас пришла пора сбываться предсказаниям.              Через три дня после разговора с настоятелем мальчика подготовили к переезду. Он был одет в белоснежный ханбок. На голове кат со спущенной белой вуалью, которая закрывала лицо и голову по самые плечи. Даже руки были спрятаны в зашитые широкие рукава. Его пхо доходило до самых лодыжек, прикрывая даже комусины. Мальчик волновался, но уверенно делал первые шаги к своему предназначению.              Все послушники монастыря были предупреждены о появлении спасителя, и сейчас толпа любопытных собралась во дворе и преклонила колени, затаив дыхание. Мальчик направлялся в дацан, Буддистский храм, на церемонию благословенного песнопения. Впереди него шёл, показывая дорогу, первый монах, позади — второй.              В дацане ждали старшие монахи, и сам настоятель уже устроился у алтаря. В зал, вслед за спасителем, вошли послушники и разбрелись по своим местам, а дальше началось песнопение, сопровождающееся поклонами Будде, после которых настоятель благословил мальчика.              Перед монастырём стояла готовая к отправке крытая повозка, запряжённая двумя лошадьми. Перед мальчиком открыли дверь, подняв подол накидки, он влез внутрь и осторожно сел на скамью, а монахи поправили его одежды.              Сейчас он выглядел как невеста, которую отправляют к будущему мужу, по крайней мере, он так же волновался и радовался, как юная девица, не представляя, чего ожидать. Спасителя сопровождал специально обученный военному делу отряд монахов. Они не должны никого подпускать к этому мальчику, охранять его больше своей жизни. Всю процессию провожали взглядами остальные обитатели монастыря и ещё более любопытные послушники. Человек в белом ханбоке, являющийся, как сказано, спасителем, медленно удалялся от святилища, в котором провёл так много лет. Многим очень хотелось увидеть его лицо, услышать божественный голос, возможно, даже прикоснуться, как будто бы к очень важному событию, частью которого они станут, если дотронутся до спасителя. Но никто не имел право его касаться. Это жёсткое правило соблюдали и ухаживающие монахи, и сам настоятель.              Процессия двигалась медленно, а путь предстоял очень долгий, так как шаман, с которым имел связь настоятель, жил на границе Корё. Спасителя увозили высоко в горы, к верховному шаману. Там этот мальчик принесёт свою жертву миру. В дороге его также сопровождали двое монахов, которые ухаживали за ним всю его жизнь, а теперь провожали на смерть. Кто бы мог подумать, что эти монахи перевернут всю эту запланированную идиллию с ног на голову, а точнее — их смерть…              Около моста через глубокое ущелье вся процессия остановилась. Разведчики сообщили, что путь впереди чист, но, посовещавшись, было всё-таки решено перейти частями. Вперёд прошла первая половина отряда и, пока вторая охраняла повозку, они проверили дорогу. После этого через мост провезли саму повозку с мальчиком. Когда она оказалась на обратной стороне моста, из-за скал полетели горящие стрелы. Всё-таки засада была, но, торопясь, разведчики халатно проверили округу, понадеявшись на своё чутье, которое говорило им, что здесь неудобное для засады место.              Мост моментально запылал, отрезав путь оставшемуся отряду, хотя некоторые пытались ещё пересечь его быстрым бегом, но срывались в пропасть, поражённые стрелами. Монахи первой половины отряда окружили повозку мальчика и приготовились к бою. На них с криками, с мечами наизготове надвигался отряд воинов короля. Защитники были, конечно же, профессионалы, обученные военному делу, но их было очень мало. В этой кровавой резне трагичные потери несла та и другая сторона.              Один из опекунов мальчика взял упряжь и погнал повозку напролом вперёд. Второй, раненый, устроившись на запятках, прикрывал повозку сзади, из последних сил размахивая мечом. Лошади бешено мчались в лес, не разбирая дороги, топча копытами перекрывавших путь солдат. Но враги всё равно нагоняли их. Защитники отчаянно бились, истекая кровью, но стрелы были опаснее их мастерства. Один из солдат наконец запрыгнул на повозку, не встречая уже никакого сопротивления, и остановил дикий бег лошадей. Остальные (от отряда осталось уже только семь человек) тут же окружили повозку, держа оружие наготове. К ним подоспел задыхающийся, но уже праздновавший триумф, офицер. Все мечи сейчас были направлены на того, кто прятался в повозке.              — Выходите, вы окружены, — крикнул офицер. Но в ответ была тишина, и только лошади тревожным храпом её нарушали, нетерпеливо топча под собой землю. Один из солдат осторожно, подчиняясь немому приказу офицера, подошёл и открыл дверь повозки, сразу же отскочив на безопасное расстояние. Все напряжённо ждали, словно монстра из логова выкуривали.              Послышался шорох, и мальчик вышел из повозки. Его белоснежные одежды волнительно развевались на ветру. Вуаль скрывала таинственного спасителя, за которым воинов отправил король, получивший накануне фантастическую информацию от засланных в монастырь информаторов.              — Снимите его кат, — приказал старший.              Солдат подошёл, чтобы его сдёрнуть, но тут просвистела стрела, и этот солдат упал замертво с пробитым горлом. Тут же следующая сбила ещё одного, попав в голову. Все стали озираться по сторонам, закрыли собой главного, не зная, откуда ждать атаки.              — Приготовиться к бою, — крикнул офицер, хотя солдаты и так уже занесли мечи.              Из леса появился всего один всадник с мечом в руках. Всего лишь один наёмник, но солдаты явно его недооценили. Он сражался за десятерых, ловко орудуя мечом и, вдруг из ниоткуда взявшимся, ножом. Этот наёмник превосходил своим мастерством напыщенных солдат, которые погибли один за другим, как скошенная трава, падая в лужи крови.              Про мальчика уже все забыли. Он так и стоял у повозки, не шелохнувшись и не произнеся ни звука. В конце боя всадник остался один на один с главным, который слегка подрастерял свою былую отвагу вместе со своими солдатами.              — Кто ты такой? — спросил офицер. Всадник надел маску, лица не было видно. Таинственный наёмник, что «скосил» его отряд, вызвал панику в душе военачальника.              — Я тот, кого ты видишь последним, — усмехнулся наёмник. Он быстро расправился с офицером и тот осел на колени с перерезанным горлом. А затем упал безжизненным телом под ноги победителю.              Всё вокруг как будто замерло, затихло, даже лошади уже молча, со страхом водили глазами. Неизвестный всадник тяжело дышал после боя, раздувая ноздри. Он потянулся руками, чтобы расслабить мышцы, и потряс ими, посмотрел на мальчика и снял, наконец, свою маску. Это был молодой ещё совсем парень. Его узкие полумесяцем глаза задорно улыбались, словно он не убивал сейчас людей, а в го играл. От тяжёлого боя длинные чёрные волосы растрепались и спадали на лицо, взгляд оценивающе блуждал по трупам, а пальцы сжимались и разжимались, разминая уставшие мышцы. Вытерев лезвие меча от крови, воспользовавшись при этом частью одежды подножного трупа, он убрал его в ножны и медленно подошёл к мальчику, пытаясь рассмотреть. Аккуратно подняв вуаль, увидел юное испуганное лицо, дрожащие, пухлые, как девчачьи, губы, огромные, для корейца, глаза, красные от подступивших слёз.              — Не бойся, я тебя не трону, — тихим голосом заговорил неизвестный. — Нам нужно с тобой уходить, пока не нагрянули ещё какие-нибудь товарищи. Тебя очень ждут в одном месте. — Наёмник пытался вести себя естественно, словно ничего не произошло, чтобы напряжение мальчишки спало. Сейчас, когда с одной стороны остатки буддистов, а с другой высланная королём подмога, панические истерики совсем ни к чему. — Как мне тебя называть?              Спаситель молча опустил глаза вниз, длинные ресницы судорожно дрожали, он сминал рукава пхо и явно не собирался отвечать, лишь рвано вдыхая и раздувая в сдержанности ноздри.              — Ты умеешь говорить? Эй, парень, — всадник потянулся к нему, чтобы взять за руку, но коснулся лишь воздуха. Мальчик, ловко избегая прикосновения, отошёл назад, к повозке. Глаза парня ещё больше расширились от страха, он, прикрываясь, прижал руки к груди, словно щит.              — Да не бойся ты, я ведь спас тебе жизнь, — успокаивал наёмник. Снова к нему подошёл и так же протянул руку. Но мальчик опять опасливо шагнул в сторону. Здесь он наткнулся на тело одного из монахов, которые за ним когда-то ухаживали. Это тело безжизненно свисало с задней ступени повозки, пугая ещё больше юнца.              Тот посмотрел на окровавленное лицо возле своего плеча и тихо позвал:              — Монах? — но опекун молчал, глядя безжизненными глазами в небо. — Монах, что мне делать?              — Что ты с ним разговариваешь, он же мёртв? Я скажу, что тебе делать. — Наёмник наблюдал за глупыми действиями мальчишки, немало удивляясь такой детскости в весьма взрослом человеке.              — Зачем эти люди убили всех монахов? — мальчик вопросительно посмотрел на всадника, в душе возмущаясь жестокости этих людей. — Они не сделали ничего плохого.              — Им нужен был ты, а монахи защищали тебя, вот и погибли. — Наёмник объяснял такие простые, понятные вроде бы всем людям вещи и не понимал почему. Но радовался, что контакт всё же состоялся и парень вроде не падает на землю и не бьётся в панике. — Так как тебя зовут?              — Меня называли «и он». Но чаще обращались «мальчик». — Спаситель печально опустил глаза, вспоминая монастырь, который сейчас был далеко и не мог его защитить. Растерянность охватила его разум, а в сердце поселилась тревога.              — Хорошо, Ион, я Со Джун. Пак Со Джун. Сколько тебе лет? — наёмник пытался разговорить мальчишку и расположить к себе, чтоб не пришлось силой тащить к заказчику. Не все Заказы соглашаются с политикой Со Джуна, поэтому изредка ему всё-таки приходится идти на крайние меры и доставлять их в виде тяжёлой поклажи.              — Мне восемнадцать, — гордо ответил тот и приподнял острый подбородок, явно довольный своим «великим» возрастом.              — Правда? — Со Джун недоверчиво взглянул на детские щёчки парня, которые тянули лет на пятнадцать. — Так, Ион, я старше тебя, так что ты должен слушать меня безоговорочно. Расклад такой: нам нужно срочно валить отсюда, так как могут прийти другие охотники, поэтому нет времени на разговоры. Садишься в повозку и молча ждёшь конца пути, — Со Джун диктовал и привязал свою лошадь к повозке.              — Но я не могу уйти без монаха, — возмутился мальчик, так и стоявший рядом с трупом, боясь отойти и окончательно провалиться в огромный мир, теряя прошлую жизнь. Все пошло не по плану, а другого, к сожалению, не было. Рефлекторно тянуло остаться рядом со своими опекунами и надеяться, что вскоре они разрешат эту проблему.              — Очень даже можешь. Ведь он мёртв. Ты хочешь остаться здесь? Тоже хочешь умереть? — Со Джун торопился и терпение на приятное знакомство заканчивалось, а упрашивать он не собирался.              — Но я никогда не был без монахов. Они всегда говорили мне, что делать. — Спаситель занервничал, когда Со Джун уверенно стал собирать повозку в путь.              — Представь, что я тоже монах. И сейчас мы уходим. Садись в свою карету и покатили, — Со Джун подошёл и безжалостно скинул тело монаха с повозки, чтобы уже не отвлекало мальца от реальности.              Испуганный таким жестом Ион глянул в последний раз на своего почти родителя. То лицо, которое он видел все эти восемнадцать лет, вдруг исчезло из его скудной жизни. Впервые в юном сердце скрипнула струна боли, вызывая неприятные ощущения, стремительно высасывающие силы и спокойствие. Конечно же, Ион знал, что такое смерть и весьма оптимистично к ней относился по религии буддизма, но потеря близкого человека, да ещё в такой нужный момент, просто шокировала его, впервые захотелось плакать.              Со Джун ловко запрыгнул на повозку и взялся за вожжи.              — Давай уже, садись, чего ждём? — скомандовал он мальцу на правах старшего. Помявшись немного, Ион всё-таки залез внутрь. Выбор ему дали не великий: или умереть, или следовать за этим парнем. — Закрой за собой дверь, а то вывалишься, — крикнул Со, но мальчик никак не отреагировал, ведь, конечно же, такие мелочи делали за него монахи и он не собирался менять своё поведение из-за их смерти, так как считал, что все должны относиться к нему так же, как эти монахи.              Со Джуну пришлось спрыгнуть обратно и закрыть дверь. Лошади продолжали свой путь до самой темноты, уже ночью уставшие и голодные путники остановились у реки, спрятавшись в пещере. Со Джун принёс валежника из недалёкого леска и развёл костёр для тепла и света. Ион все это время сидел в повозке, его спина держалась прямо, несмотря на долгий путь и тяжёлые события в его жизни. Наёмник открыл ему двери, но тот не вышел, гордо сохраняя осанку.              — Мне холодно. Я хочу есть, — сказал мальчишка в приказном тоне, не глядя при этом на наёмника, ожидая, что сейчас же ему подадут миску и одеяло или топхо для согрева.              — Тогда подойди ближе к костру. — А вот Со Джун совсем не собирался никому прислуживать, особенно после такого тона мальца, и продолжал сидеть на месте.              Ион нехотя подошёл и встал у костра, ожидая чего-то. Наёмник поднял на него глаза и, недолго погадав над ступором парня, гостеприимно предложил:              — Садись вот сюда, — указал на свободное удобное место возле костра.              — Я не могу сидеть просто на земле. — Пухлые губки мальчика надулись от такого дерзкого предложения. — Это учесть простых людей. Я, по-твоему, похож на такого?              Со Джун недоумённо вздёрнул бровь, прошарил глазами по вытянутой струной фигуре и недовольно цокнул.              — Какого беса? Ты или сядешь, или вали обратно в повозку. — Его задело такое отношение мальчишки и он начал закипать. Вообще-то сам он всегда жил в таких условиях и не понимал, что такого в том, чтобы сидеть или спать на земле. Ведь он был солдатом с самого детства, которого приучили к походной жизни от и до.              Ион упрямо стоял у костра, видимо, застряв в образовавшейся дилемме: в повозке было холодно и сыро, а здесь голая грязная земля. Переводил взгляд то в одну сторону, то в другую и лихорадочно придумывал третий вариант, вспоминая свою комнату в монастыре. Со Джун не вытерпел этого упрямства мальчишки, снял свой плащ и постелил ему, сам не веря своим действиям и пообещав себе забыть обо всем, как только сдаст мальчишку нанимателям. Он вновь пригласил его и уже со злостью наблюдал, как парень, с удовлетворённым видом, манерно уселся на его одежду, явно не оценив по достоинству услугу наёмника.              — Ты вроде жил с монахами, они ведут такой аскетичный образ жизни, никакой роскоши, ничего лишнего для себя, а ты, как принц, избалован, — проворчал Пак, глядя на это самолюбивое недоразумение в белых тряпках.              — Кто такой принц? Он тоже жил с монахами? — Ион услышал новое слово и любопытство сразу проявилось, ведь он был очень любознательным мальчиком, а в монастыре получал минимум информации и в основном это были молитвы, конфуцианство и философия буддизма, заветы богов. Хотя и другие религии от него не утаивали, пытаясь сделать его дух более священным.              — Забудь, — фыркнул Со, не стал объяснять ненужное сейчас слово, ещё больше удивляясь недоразвитости мальчишки.              Он поправил костёр, вызывая фейерверк искр от горящих поленьев, при виде которого Ион получил истинное наслаждение, раскрывая в восторге глаза. Как будто увидел, как распускается цветок, тянущийся к солнцу, и тут же растворяется в воздухе. Заворожил не сам огонь, его он видел постоянно и на факелах и в лампах. Но там никогда не было такого танца красноватых искорок, что напомнили Иону полотно звёзд на тёмном небе. Эти маленькие недвижимые точки всегда притягивали его взор, ассоциируюсь с тем миром, куда его собирались отправить.              — Мы едем в горы? — поинтересовался мальчик, вспомнив о своей миссии.              Наёмник ничего не раскрывал о своих планах, довериться так просто незнакомому человеку, слепо следовать за ним, не понимая до конца, куда же он его заведёт в конце концов — было весьма легкомысленно, хоть и без особого выбора. Немного придя в себя во время пути, Ион уже стал задумываться, что не всем людям стоит доверять, особенно тем, у кого оружие в руках.              — Нет, — уверенно ответил Со. — Зачем тебе в горы? Там холодно и опасно.              — А куда тогда? — удивился Ион. — Кто меня ждёт и где?              — Я не могу сейчас тебе сказать. Сам потом узнаешь. Вот, возьми хлеб и вино, подкрепись маленько, — Со Джун достал из сумки снедь и протянул Иону, решив, прежде накормить его, ну и заткнуть расспросы.              — Что такое вино? — поинтересовался мальчик, принюхиваясь к горлышку кувшина.       Он не уставал задавать всё новые вопросы, как губка впитывая в себя информацию, полученную за этот день при осмотре местности, по которой они двигались. Пока что его большинство приятно удивляло. Ещё когда с монахами был, с замиранием сердца смотрел на лес и озеро, на пробегавших вдали диких козлов и красивейшие цветы на лугах.              — Это такая хорошая штука, что спасает от многих переживаний, самое лучшее снадобье во всем мире. Пей, не бойся. — Со Джун улыбнулся, подмигнув мальчику, который даже не понял этого жеста, поэтому не ответил на него.              Вино-то наёмник любил, конечно, он не был алкоголиком, но при себе всегда имел кувшинчик хорошего чхонджу, который скрашивал его одиночество и печаль, так часто посещавшие его во время задания. Хватаясь за заказы, он пытался забыться хоть на время, иметь в жизни хоть какую-то цель, возможно, даже ждал нечаянной смерти, не требуя от жизни уже ничего хорошего. Вино было замечательным другом, попутчиком и собеседником.              Ион глотнул немного и причмокнул, распробуя букет послевкусия. Лицо озарилось довольным выражением от нового напитка. В монастыре ему давали некоторые снадобья для защиты здоровья во времена холодов, и это были отвратительные напитки по сравнению с вином.              — Это приятно, — сказал он и стал пить залпом, утоляя жажду и услаждая вкусовые рецепторы.              — Эй, так нельзя пить — Со Джун выхватил у него кувшинчик. — Ты что, всё выпил? — разочарованно потряс пустой ёмкостью, которая у него была последней в этом походе.              — Почему нельзя так пить? — Ион, довольный, сглотнул остатки и облизал влажные от вина губы.              — Скоро узнаешь, — Со Джун расстроено вздохнул, пряча кувшинчик в сумку. — Заедай хоть хлебом, а то тяжело будет.              Ион откусил один раз и стал задумчиво жевать, заворожённо глядя на пламя костра.              — Зачем тебе зашили рукава? Так ведь не удобно. Давай я тебе распорю, — Со Джун достал нож из-за кожаной манжеты на рукаве и потянулся к ткани.              — Мне так удобно. Мои руки не должны быть видны, — Ион быстро отдёрнул рукава от нацеленного ножа. — Да ещё могут обветриться или пораниться.              — Пораниться они могут и в рукавах. … Ладно, ходи так, — Со Джун уже махнул рукой на чудика. Чего только не бывает в жизни. Кому расскажи, не поверят, что есть вот такие бестолковые зазнайки.              Ион жевал и смотрел на игру огня и искр, которые вырывались в никуда, когда Со Джун поправлял костёр. Тело стало согреваться и даже уже горело изнутри, вызывая румянец на щеках. Вдруг мир вокруг него повело, он как-то стал оседать, спина сгорбилась, Ион повернулся к наёмнику, пытаясь что-то сказать, закрыл глаза и упал, не выдержав атаки алкоголя, да особо и не борясь с ним. Со Джун укоризненно покачал головой, тяжело вздохнул и прикрыл его краем плаща, что во хмелю не замёрз.              Странное дело досталось ему. В первый же день он отдал своё вино и плащ незнакомому чудику. Он никогда не давал никому своих вещей, ни с кем так не нянчился, как с этим мальчишкой. Наёмник находил беглых рабов, охранял в дороге товар, мстил за кого-нибудь менее смелого, чем он, беря на себя грехи за других. После смерти родителей его сердце иссохло, а всякое понятие о морали и этике искривилось в его голове. Он стал убийцей в таком раннем возрасте, не успев ещё насладиться жизнью, которую он уже не особо и берёг. И вот сейчас этот собственник и хладнокровный ублюдок укрывал своим плащом мальчика, которому выпоил своё же последнее вино. Этого мальчишку заказали привести в озёрный город, не думал Со Джун, что будет так непросто.