you can’t take me

Пролог

Чонгук не понимает, что происходит вокруг него и как ему поступать. Топот лошадиных ног, человеческие крики, звук перезаряжаемых автоматов и свист пуль, убывающих одним выстрелом, навязчиво оседают в голове. Мальчик выискивает среди хаоса отца. Чон Элио ужасный человек, но он — отец. Элио издевается над людьми, убивает, но он — отец. Элио грубый, его ненавидят тысяча мирных жителей пригорода Сангвис... Но он — отец, которого любит четырнадцатилетний Чонгук. Прижимая к сильно бьющейся груди недавно перезаряженный автомат, Гук судорожно оглядывается. Взрывается дом неподалёку, и от сильного грохота он щурится. Поблизости того двора бегает пятилетний омежка, повторяющий заедающее: «пап, пап». Тот зовет родных, наверняка не успевших выбежать. Не успевших спастись. Чонгук отворачивается и встречается со взглядом отца, стоящего неподалеку, перезаряжающего оружие и бросающего постоянные взгляды на один избранный домик. Невинное жилище стоит в конце улицы, постепенно превращающуюся в страшные руины. — Иди за мной, — твердят командующим тоном, и по всему телу сына пускаются мурашки. — Да, отец! — не выдавая крывшегося непонимания, твердо чеканит Гук. Он не прекращает осматриваться, убеждаясь, что весь этот кошмар — не сон, а жестокая реальность. — Но… Зачем нам тот дом? Мы захватили территорию и оккупировали её, разве на этом цель не заканчивается? — едва успевая за родителем, альфа случайно наступает на валяющееся мертвое тело посреди тропинки. Ему не отвечают, и это вполне привычно. В избранный домик отец не входит — он врывается. Чонгук не испуган и не растерян: под рукой — автомат, а в голове — желание принять происходящее. Понять бы, зачем они это делают, но мальчику четырнадцать — кто захочет объяснять, и вообще обращать внимание на его вопросы? И поэтому Чонгук просто берет пример со своих, слушается. Избранный домик до их прихода был в небольшой, но безопасности, а сейчас — слишком поздно здесь спасать кого-либо. Им навстречу выбегает омега, лет сорока, с криками выгоняет нежелательных гостей и попросит ничего не трогать из вещей. Но Элио обожает все вокруг крушить. Безжалостно. — Иди сюда, сволочь, — Элио рывком хватает беднягу за вязаную светлую кофту и бросает в угол маленькой, бедной гостиной. — Я вам покажу, перед кем вы стоите, чтобы знали, как себя вести! — он сплевывает в сторону, окинув взглядом помещение. Чонгук проходит вглубь тесной прихожей, сжимая руками оружие и стараясь стать невидимым… Хотя, для отца он и так незаметен. — Где твой муж, а? Скажи мне, где твой герой, — поймав брыкающегося омегу за волосы, альфа запрокидывает его голову назад, отчего у того из глаз моментально пускаются слезы. Но тот не кричит, не зовет на помощь, как бы сильно не хотелось. — Раздевайся, никчемность. A thought is haunting Me — Rephael Lake. Чонгук, стоя сзади, оценивает жилище пристальным взглядом. Как вдруг внимание падает на глухой шорох в дверях у одной из комнат. Там кто-то еще есть? Гук догадывается, что собирается натворить отец, но попробовать остановить родителя — равно что идти против танка голыми руками. Заметив выглянувшую из щели светлую макушку, Чонгук движется в ту комнату. Лучше ему не видеть грядущего ужаса, опускающегося на плечи бедному омеге, и ребенку тоже не стоит травмировать психику. Он в последний раз бросает взгляд на Элио, насильно сдирающего с бедолаги одежду, и проскальзывает в притихшую спальню. Натыкается на мальчика трех лет. Золотистые волосы ребенка почти прикрывают голубые глаза, в которых читается надрывный страх. — Папа! Там папа! Почему… он плачет? — маленький омега проскальзывает сквозь Чонгука, чтобы добраться до родителя, но альфа отдергивает его в сторону и закрывает плотно дверь. — Я хочу к папе! Отпустите меня! — Помолчи, если жить хочешь, — шипит грубо Гук, поймав ребенка за локоть, и оглядывает комнату. Усаживает его на стульчик. — Еще раз пикнешь, и тебе конец, понятно? Молчи и сиди на здесь. — Но там папа и он плачет, — с хрипотцой и робостью продолжает брыкаться тот. Альфа присматривается и замечает появляющиеся слезы в глазах напротив. — Я хочу… — Т-с-с, — затягивает он, строго глядя. Малыш вырывается, Чонгук опять вылавливает его за руку и усаживает на стульчик. Придерживая того, он кое-как вытаскивает из рюкзака черный канат. — Сиди тихо, ты меня понял? Сиди и не рыпайся. Я не хочу сделать тебе больно, — присев на корточки, закидывает автомат на плечи и хватает тонкие детские запястья. Дернув их назад, привязывает к спинке стульчика. — Как тебя зовут? — Я… я не знаю, — омега приглушенно рыдает, и Чонгук закатывает глаза, связывая его тонкие запястья. — Папа… Папа скоро придёт? — на секунду прекратив всхлипывать, повторяет вопросы. Внезапно разносится надрывный крик, больше похожий на беспомощный рев, и двое застывают. — Это папа? Это он! Отпусти меня, я хочу к нему! Я хочу к папе… — Сиди, — закончив с руками, Чонгук привязывает ему ноги, дабы малец не сбежал. — Послушай меня, солнце, — зовет спокойнее, вторым ухом прислушиваясь, закончил ли отец. Он надеется, что сюда никто не собирается входить. — Ты никуда не рыпаешься, пока я не приведу кого-то из взрослых для тебя, ясно? На улицу выходить нельзя, ты не останешься в живых. Сидишь здесь до тех пор, пока я не вернусь. Чонгук понимает, что никто из родственников этого омеги не выживет. Ребенка жаль настолько, что альфа, когда все утихнет, намеревается привести сюда своего дядю Донгиля, у которого, в отличие от отца, сердце подобрее будет. Тот поможет малышу, может, найдет способ, куда его можно будет отправить подальше от дворового ада. — А мой папа? — по детской щеке скатывается очередная горькая слеза, его голос сильно охрип, а губы побледнели. — Когда он при… — Он не придёт, пойми уже, — не церемонится Чонгук, хоть и сожалеет. Вдохнув, он сует в рюкзак остатки перерезанного каната и вынимает скотч. — Я тебе сказал, что делать. Если будешь кричать и попытаешься покинуть эту комнатку, тебе не… — приостанавливается резко. — В общем, я вернусь за тобой позже, — он подсовывает скотч к чужим губам, но его опережают: — А если ты забудешь обо мне? — Не забуду, — заверяет Гук, приклеивая детские тоненькие губки к скочу и чувствуя под пальцами нежную кожу. — Теперь тебе нужно потерпеть, хорошо? — достает из кармана складной нож и обходит омегу. Склонившись над его затылком, Чон приспускает детскую футболку и ниже плеча на спине выцарапывает «V». Брызгает кровь, когда он надавливает лезвием на мягкое тело. Чонгуку самому неприятно от одного вида, а что уж говорить о ребенке, у которого слезы льются рекой. И хоть рыдает мальчик не в голос, но видно по его красивым глазам, как там взывает немой крик. Этим знаком враги помечают свою территорию, военное оружие или другие вещи. Чонгук не знает, сможет ли сюда вернуться, но, чтобы перестраховаться, оставляет след: если сюда прибудут вражеские спасатели раньше, они заберут омегу с собой. Чон вынимает белый платок с черной звездочкой в углу и перевязывает ему руку ниже раны, чтобы кровь впитывалась туда. Снова раздается шум, копошение. Альфа понимает — нельзя здесь задерживаться. Закончив, он обратно натягивает на плечо рюкзак и закидывает автомат за спину. Склонившись над омегой на корточки, заглядывает в голубые глаза. Они на океан похожи, и там тоже можно утонуть. Взгляд альфы падает на красующийся на хрупкой шее кулон — там выгравирована стоящая на задних лапах лошадь. Тихий всхлип, и снова гробовая тишина — такая сильная, заглушающая все посторонние звуки. Чонгук бережно подтирает слезы малышу и поднимается. А в последний раз взглянув на беднягу, следует к выходу и приоткрывает дверь… Но сразу слышит властное от отца: — Не выходи. Подожди немного за дверью. Внутренне застывший Гук назад прикрывает двери: догадывается, почему нельзя. Доносится шуршание, больше похоже на сунувшееся по полу тело. Он бросает короткий взгляд на стуле ребенка: на удивление, тот не кричит, хотя с его щек быстро бегут слезы. — Все, Чонгук, пойдем, — зовет Элио. Гук сжато выныривает из-за двери, сразу закрывает ее и неожиданно встречается с присматривающимся взглядом отца. — Там кто-то есть в комнате? — Нет, — уверенно чеканит сын, стараясь не выдать ложь телом. — Никого. Я просто осматривал шкафчики, хотел найти что-нибудь. Какую-то ценную побрякушку может… Но там одно старье, — отмахивается рукой и изображает на губах натянутую улыбку. — Спали этот дом. И догоняй меня, — командует тот и, поправив пояс на военных штанах, следует к выходу. — Спалить? — переспрашивает заторможено, пробуя догнать родителя. — Да. Спички и бензин у тебя есть в рюкзаке. Думаешь, я просто так дал тебе эти вещи? — слегка вздергивает бровь тот, глядя на равняющегося шагами мальчика. — Давай быстрее, Чонгуки. — Я понял, отец, — кивает альфа, дожидаясь у входной двери, пока отец уйдет. Войдя обратно в дом, Гук оглядывает гостиную: со стола посуда разбросана, везде грязь от растоптано еды и пыли, а в углу дверей, ведущих в кладовку, видны капли крови. Ему мерзко от этой картины. Перед тем, как опять отправится за отцом вглубь ада, Чонгук в последний раз оглядывается на двери комнатки, и, подтянув ружье, уходит. Чонгук впервые не слушается. 🐎 Топот лошадиных ног раздается эхом по темному и хвойному лесу. Под грубыми ботинками трещат ветки сухих деревьев. Солнце выходит из горизонта, а свежая роса покрывает верхушки травы, поблескивая в свете. Воздух непривычно чист. Красивый Сангвис превратили в городок, где теперь нет живых людей, где едва не каждый домик дымит от прошедшегося в нем огня и где на улицах остаются неубранные тела умерших жителей пригорода. Смотреть невыносимо, но нужно было вернуться: Чонгук сказал, а значит — должен выполнить. Дядя Донгиль бродит позади парня, торопящегося в тот безжизненный домик и желающего удостовериться, что с тем омегой все в порядке. — Пр-р-р, Рики, стоять, — поспешно командует Чонгук и спрыгивает с большой, против него, лошади. Схватив поводок, он оглядывается. Ни души, лишь свежий утренний холодок шныряет над хаосом. Альфа привязывает животное к стволу ближайшего дерева и шутливо приказывает не уходить, на что черная лошадь рычит. Он осматривает домик, поправляя автомат. Дверь ужасно скрипит, казалось, она отвалится, если дернуть ее сильнее. В коридорчике ничего не поменялось: сухая кровь на полу, разбитые и разбросаны вещи… Вздохнув, Чон проходит вглубь. Случайно наступает на канат… Свой, крепкий черный канат. Чуть зависнув, он срывается в ту комнату и ударом ноги распахивает дверь, едва ее не выбивая. Замечает пустой стул, и снова канат. Альфа оглядывает шкаф: мало ли омега запрятался там, кто его знает. И никого не найдя, он у входа в домик встречает дядю. — Он был здесь, честно. Я его связывал, чтобы он не смог выбраться, но… — тараторит растеряно Чонгук, назад входя в домик с ним. Оглянув снова комнаты, он натыкается в кладовке на мертвое тело взрослого омеги — папы того малыша. Гук захлопывает дверь, оставляя тем тело, и следует на улицу. — Куда он мог деться?! Этот непоседа… — Ну, Чонгук, есть лишь два варианта, — выйдя и оглянув незаинтересованно двор, Донгиль присаживается на корточки, чтобы передохнуть. — Или ребёнка нашла спасательная служба Делиона, или его нашли наши и… Ну, впрочем, во втором варианте только ужасные последствия, поэтому, давай надеяться на первый, — достает из рюкзака воду и прочищает сухое горло. Чонгук обходит домик, засаженный осушенными кустами, и, еще раз убедившись, что пусто, подтягивает ружье на спине. Дядя прав — лучше первый вариант. — Едем отсюда, его здесь нет, — заключает Донгиль, закрывая рюкзак. — Твой отец снова будет недоволен, что мы приедем не вовремя. Пошевелись. — Да. Сейчас, — кивает, но возвращается в ту комнату. Окинув ее глазами, альфа зависает на пустом стуле. У тонких ножек видны капли крови. Его, оставшиеся. Он следует к выходу и наступает на что-то. Опустив взгляд, находит тот кулон омеги. Красивый значок со стоящей на двух задних ногах лошадью поблескивает, когда на него падает солнечный свет из разбитого окна. Чон приподнимает украшение и, осмотрев, забирает себе. Они покидают похожего на сплошные руины Сангвис. Чонгук не хочет быть похожим на своего отца, но наступать на другие невинные города продолжит, потому что следует за своими. Война начинается.